– Что именно, дорогая?

– То, что я рада и счастлива. Два дня назад это была абсолютная правда. Я так хотела ребенка, твоего и моего. А теперь я боюсь – боюсь, Гордон!

Он обнял ее за плечи. Она, вздохнув, положила голову на его плечо.

– Дорогая моя, дорогая моя, – сказал он, нежно гладя ее по волосам. – Все будет в порядке. Мы позаботимся о тебе.

– Если бы ничего не знать! – воскликнула она. – Знать, что там развивается нечто – и не быть уверенной, как и что… Это… это… так унизительно, Гордон. Я чувствую себя, как животное.

Продолжая гладить ее волосы, он мягко поцеловал ее в щеку.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказал он. – Готов поспорить, что когда он или она появится на свет, ты только посмотришь – и скажешь: «О Боже! Да ведь это нос Зеллаби!» А если нет… Мы вместе примем этот удар. Ты не одна, дорогая, ты никогда не должна чувствовать себя одинокой. Здесь я, и здесь Уиллерс. Мы поможем тебе, всегда и в любое время.

Она повернулась и поцеловала его.

– Гордон, дорогой, – сказала она и встала. – Я должна идти. Там девушки, которым семнадцать‑восемнадцать лет, у них нет добрых мужей; старые девы вроде мисс Огл, которые еще более одиноки. Я должна вернуться к ним.

Она наклонилась, быстро поцеловала его и, расправив плечи, пошла обратно на сцену.

Зеллаби посмотрел ей вслед. Потом он пододвинул кресло к приоткрытой двери, зажег сигарету, уселся поудобнее и стал слушать вопросы женщин, стараясь уловить настроение жителей поселка.

11. Мидвич приходит к согласию

Первое, чего необходимо было добиться уже в январе, – это смягчить удар, сделать реакцию управляемой, установив, таким образом, у людей определенное отношение к происходящему. И это удалось – собрание прошло успешно, атмосфера немного разрядилась, и женщины, выведенные из полуоглушенного состояния, большей частью согласились проявить солидарность и ответственность.

Как только прошла первая растерянность, мы поняли, что дело находится в надежных руках. Вновь образованный комитет чувствовал, что ему удалось добиться успеха.

К этому времени состав комитета расширился. Сначала к нему присоединились мы с Джанет, сами предложив свои услуги, а потом туда ввели мистера Артура Кримма в качестве представителя тех исследователей с Фермы, которые волей‑неволей оказались вовлечены во внутренние дела Мидвича.

Мои обязанности точно определены не были и заключались главным образом в том, чтобы убеждать людей отнестись к происходящему спокойно; кроме этого, я исполнял роль секретаря собраний и неофициально архивариуса.

Председателем, по общему согласию, стал доктор Уиллерс, которому, вместе с медсестрой Дэниелс и миссис Уиллерс, естественно, была поручена медицинская сторона дела; не потребовалось даже выборов. Вопросами социального обеспечения номинально занимались мистер и миссис Либоди, сфера их деятельности отчасти пересеклась с тем, что можно было бы назвать практической моральной поддержкой и что взяла на себя Антея Зеллаби. Джанет стала выполнять обязанности приходящей медсестры. Участие Гордона Зеллаби было полезным, но весьма неопределенным; сам он говорил, что «странствует, приложив ухо к земле».

Через пять дней после собрания в мэрии комитет сделал общий вывод, что «пока все хорошо». Но, несмотря на это, мы понимали – достигнутое надо беречь. То отношение к происходящему, которое нам удалось создать, очень легко могло превратиться в обычные предрассудки, если его умело не направлять в верное русло.

– Нам нужно, – подытожила Антея, – что‑то вроде комиссии по борьбе со стихийным бедствием, только ни в коем случае нельзя внушать людям, что это в самом деле стихийное бедствие – ведь, насколько мы знаем, это действительно не так.