– Очень вам за это признателен, – сказал Хьюберт Либоди. – Но я все еще не понимаю. Я ведь знаю, что она собиралась в Трейн. И вполне естественно, что она пошла на рынок?

– Да, да, конечно. Суть только в том, что она там делала. Когда моя жена ее заметила, миссис Либоди стояла на перевернутом ящике и говорила – можно сказать, проповедовала. Жена говорит, что вокруг уже собралась небольшая толпа, причем не вполне приличного вида. Тем не менее миссис Либоди упорно отказывалась уходить. К счастью, моя жена умеет уговаривать.

– Это было весьма любезно со стороны вашей жены. Положение создалось затруднительное и неприятное, и мы тем более в долгу перед ней, – сказал преподобный Хьюберт.

– Конечно, она действовала исключительно ради миссис Либоди, – заверил его викарий из Трейна.

После некоторой паузы мистер Либоди, поколебавшись, спросил:

– Вы говорите, она произносила проповедь. Не можете ли вы сказать, на какую… э… тему?

– Ну, видите ли, тема была несколько фантастическая, – уклончиво сказал викарий из Трейна.

– Но, полагаю, я должен это знать. Доктор об этом наверняка спросит.

Его собеседник поколебался, но уступил.

– Насколько я понял, это был призыв к покаянию; вы, наверное, с подобным уже встречались – когда некто объявляет о наступлении Судного дня. По словам миссис Либоди, жители Трейна должны покаяться, и в страхе перед бедствиями, муками и адским пламенем должны молить о прощении. Довольно сектантские призывы, я бы сказал. Как‑то, знаете ли, мрачно. И, кроме того, они должны избегать любых контактов с жителями Мидвича, которые уже страдают от Божьего недовольства. Если жители Трейна не одумаются и не встанут на путь истинный, неотвратимая кара настигнет и их.

– О, – еле сдерживаясь, проговорил мистер Либоди. – Она не сказала, в чем выражаются наши страдания?

– Кара Божья, – сказал викарий из Трейна. – Точнее говоря, наказание в виде… э… детей. Это, конечно, вызвало скабрезные шутки и сквернословие… Прискорбное зрелище. Конечно, как только моя жена обратила внимание на… э… состояние миссис Либоди, дело стало понятнее, хотя и не менее угнетающим. Я… а, вот и доктор Уиллерс. – Он с облегчением замолчал.

Неделю спустя, средь бела дня, миссис Либоди заняла позицию на нижней ступеньке памятника жертвам войны и приготовилась к выступлению. По этому случаю она оделась в мешковину, ноги ее были босы, а волосы посыпаны пеплом. К счастью, народу в это время было немного, и миссис Брант отвела ее домой, прежде чем она успела всерьез начать свою проповедь. Уже через час по всему поселку шли пересуды, но сама речь так и осталась непроизнесенной.

Мидвич ничуть не встревожился, и, когда вскоре последовала новость, что доктор Уиллерс рекомендовал миссис Либоди отдохнуть в частной лечебнице, это восприняли скорее с жалостью, чем с удивлением.

Примерно в середине марта Алан и Феррелин впервые после свадьбы приехали в Мидвич. Пока Феррелин, ожидая увольнения Алана из армии, жила в маленьком шотландском городке среди незнакомых людей, Антея не хотела беспокоить ее, рассказывая в письме о положении дел; теперь же сделать это было необходимо.

По мере того, как Антея обрисовывала ситуацию в Мидвиче, выражение лица Алана становилось все более озабоченным. Феррелин же слушала не перебивая, лишь поглядывая время от времени на Алана. Она первой нарушила наступившую тишину.

– Знаете, у меня такое чувство, что все это слишком уж странно.