– Ничего удивительного, – сказал он. – Мы приближаемся к финишу, каков бы он ни был. Ближайшие недели вызывают у меня опасений даже больше, чем их было в самом начале. Сейчас мы должны напрячь все силы.

– Болтовня старух нам отнюдь не помогает, – сказал Зеллаби. – Антее уже не удается, как прежде, держать их на расстоянии. Нельзя ли как‑нибудь заставить их замолчать?

– Это еще никогда и никому не удавалось, – покачал головой доктор. – Мы и так уже сделали все возможное – и почти все благодаря помощи миссис Зеллаби.

Несколько мгновений Зеллаби колебался, затем решился.

– Я обеспокоен ее состоянием, Уиллерс. Не могли бы вы с ней поговорить? – спросил он.

– Поговорить?

– Она встревожена сильнее, чем нам кажется. Это обнаружилось пару ночей назад. Вроде бы ничего особенного. Я вдруг заметил, что она смотрит на меня так, словно ненавидит, – но вы же знаете, что это не так… Потом, хотя я и молчал, она вдруг воскликнула: «Мужчинам гораздо проще! Вам ведь не суждено через это пройти! Откуда вам знать, каково это – лежать без сна и сознавать, что тебя просто использовали, словно ты вообще не человек, а какой‑то механизм, вроде инкубатора…»

Зеллаби помолчал, покачав головой.

– Чертовски мало тут можно сделать. Я не пытался остановить ее. Думал, ей лучше выговориться, думал, ей это поможет. Но лучше бы вы поговорили с ней, успокоили ее. Она знает, что все анализы и рентген показывают нормальное развитие плода, но она вбила себе в голову, что даже в случае отклонений вы будете утверждать, что все идет нормально. Такова ваша профессия. И наверное, она права.

– Но ведь все, слава Богу, идет хорошо, – сказал доктор. – Не знаю, что бы я сделал, если бы было наоборот. Уверяю вас, пациенты не могут испытывать большего облегчения, чем я сам. Так что не беспокойтесь. Конечно, я с ней поговорю. Она не первая, к кому приходят подобные мысли, и наверняка не последняя. Но, знаете, когда мы разберемся с этим, боюсь, у нас появятся новые поводы для беспокойства… Нас ждут очень, очень трудные времена…

Через неделю стало очевидным, что опасения Уиллерса не только сбываются, но и сильно преуменьшены. Ощущение надвигающейся катастрофы оказалось заразительным, почти ощутимо нарастая день ото дня. К концу следующей недели консолидация Мидвича заметно ослабла. Мистер Либоди проводил ежедневные службы, а все остальное время ездил по домам своих прихожан, подбадривая каждого в меру своих сил.

Зеллаби оказался почти не у дел. Рационализм стал в немилости. Он был необычно молчалив и наверняка согласился бы сделаться невидимым, если бы ему это предложили.

– Вы заметили, – спросил он, зайдя как‑то вечером домой к мистеру Кримму, – как они на нас смотрят? Как будто мы злоупотребляем милостью Создателя, давшего нам другой пол. Иногда это действует на нервы. На Ферме так же?

– Тоже начиналось, – сказал мистер Кримм, – но мы пару дней назад отправили их в отпуск. Те, кто хотел уехать домой, уехали. Остальные живут в помещениях, которые организовал доктор. В результате от некоторых трудностей мы избавились.

– Вы недооцениваете ситуацию, – сказал Зеллаби. – Мне, правда, не приходилось работать на пороховом заводе, но я могу себе представить, что это такое. Я чувствую, что в любой момент наружу может вырваться нечто неуправляемое и ужасное. И ничего не остается, кроме как ждать и надеяться, что этого не случится. Честно говоря, даже не знаю, как мы переживем следующий месяц. – Он пожал плечами и покачал головой.