– Коронно!

– Зашибец!

– Высший пилотаж!

Одним мощным гребком я вырвался из глубины на поверхность. Доплыл в два приема, ухватился за край, подтянулся и выскочил на понтон. Конечно, сбоку к борту припаяна лесенка, но это для мелюзги.

– Ну ты дал, Чиж! – Женечка Воронцов, румяный с белыми девичьими ресницами, шлепнул меня ладошкой по мокрой спине. – Сальто мортале в чистом виде!

– Пять с плюсом! – Арахис ткнул мне кулаком под ребра, повернулся к моему брату. – Сделали тебя, Валет! Как ребенка сделали.

Тот хмыкнул.

– Случайность. – Брат презрительно сплюнул в воду. – Показываю, как надо!

Все расступились, освобождая место для разбега. Валет, загорелый и мосластый, как породистый жеребец, лениво дошел до края понтона, повернулся. Ухмыляясь, оглядел всех по очереди. Всех, кроме меня, – по моему лицу скользнул, как по пустому месту. Замер, подался вперед, по бычьи наклонив голову. На лбу проступила вертикальная жила, такая же, как у отца. С берега долетел обрывок песни, пели что то народное, хором, там, на берегу, слушали транзистор.

Валет сорвался с места. Пятки застучали в железо, как тревожная дробь цирковых барабанов. Пустое нутро понтона ответило гулким эхом. Подлетев к самому краю, брат оттолкнулся от бортика и взмыл вверх. На миг его мускулистое тело застыло в воздухе – бронза на синем, – тут я понял, что вот сейчас Валет попытается сделать двойное сальто. За моей спиной Арахис восторженно выругался матом и был прав – картина казалась божественной.

Первый кульбит вышел безукоризненно, брат скрутился в узел – спина колесом, подбородок в колени – комок мускулов, сгусток энергии. Раньше двойное сальто не удавалось сделать никому из наших. Не удалось и Валету. На втором кувырке он врезался в воду, врезался лицом, подняв фонтан брызг.

– Жаба! – захохотал Сероглазов, жилистый и смазливый парень; его отца майора три месяца назад перевели к нам из Германии, мамаша разгуливала фифой по гарнизону в красной шляпе с вуалью, а сам Сероглазов щеголял перед нами непромокаемыми часами с черным циферблатом и фосфорными стрелками, которые горели ночью зеленоватым светом. Утверждал, что в этих часах можно нырять на глубину сто метров.

– Валет жабу ляпнул! – изумленно выдохнул Арахис мне в затылок. – Чемпиону кирдык…

Брат вынырнул. Подплыв, он подтянулся, пружинисто выскочил на понтон. Лоб и правая щека горели румянцем как ожог.

– Не ушибся? – Сероглазов отступил назад, ласково ухмыляясь.

Брат зло посмотрел ему в лицо, не ответил.

– Однако жаба… – Серый скрестил руки на груди, невзначай выставив свои часы. – Чемпионский титул аннулируется.

– Я вне зачета прыгал. – Брат обеими руками зачесал назад мокрые волосы, туго, как отец. – Сечешь? Жаба не считается.

– Жаба есть жаба. – Сероглазов сделал еще шаг назад. – Сам знаешь. Верно, мужики?

Все молчали. Жаба есть жаба – тут Серый был прав, но и связываться с Валетом никто не хотел.

Брат хмуро оглядел нас. Я видел, как он сжал кулаки, как надулась жила на лбу. У меня инстинктивно перехватило горло. – Жаба… – повторил Сероглазов, ласково ухмыляясь Валету.

Брат медленно пошел на него. Все расступились.

Железо понтона раскалилось как сковородка. На берегу, перекрикивая радио, зарыдал младенец. На ватных ногах я отошел к краю – сейчас я был в безопасности, но по привычке меня начало мутить. Сероглазов продолжал ухмыляться, он явно не подозревал, чем это может кончиться.

Не знаю, может, я действительно с придурью, как считает бабушка – я подслушал их разговор на кухне с моим отцом, когда мы навещали старуху в зимние каникулы, – но меня отчего то охватывает дикий стыд за других людей, когда те говорят глупости или делают гадости.