Полусонный взгляд Кита, задержавшись на секунду на горящих темных глазах, продолжал ползти по ней сверху вниз, оценивая достоинства незваной гостьи. Тяжелые груди порозовели от вожделения; талия была так тонка, что он мог обхватить ее руками; полные губы были откровенно чувственными, как у восточной скульптуры. Оставаясь внешне невозмутимым, он сделал глубокий вдох, замерев на мгновение в нерешительности. Вокруг было успокаивающе тихо. Медленно выдохнув, Кит решился:

– Почему бы и нет?

«Пропади все пропадом», – мысленно клял себя и весь белый свет Кит Брэддок, идя позже по коридору, где и теперь было все так же тихо и безлюдно. Ему ни за что не следовало пускать ее к себе. Он и не впустил бы эту тварь, если бы не был так пьян. О Господи, до чего же противна эта скотская случка, пропитанная неистовством и насилием!

Выйдя из дома, он брел по тщательно ухоженным парковым дорожкам куда глаза глядят, преодолевая милю за милей в надежде избавиться от отвращения, которое осталось после близости с Оливией. Изнывая от бессильной злобы и угрызений совести, содрогаясь от отвращения, не находя разумных доводов, чтобы успокоиться и покончить с этой пыткой, он в конце концов пришел к заключению, что Анджела не меньше его виновна в том, что прежней жизни Кита Брэддока, совсем еще недавно столь привольной и безмятежной, пришел конец. Однако затем вспомнил свое собственное необузданное желание, и прохладный ночной воздух снова содрогнулся от проклятий. Но хуже всего было от свежих воспоминаний об Оливии. Следом за ними приходили горькие сожаления о том, что ему не хватило здравого смысла удержаться от опрометчивого поступка, и вовсе не важно, пьян он был или нет. Так, словно колебания маятника, противоречивые чувства поочередно накатывали на него, и приходилось то обвинять в собственных грехах весь мир, то каяться самому. В конце концов Кит пришел к выводу о том, что с его стороны более разумным будет не позволить столь безжалостно вторгаться в свою жизнь какой то женщине, которая – черт бы ее побрал! – и позволила то ему поцеловать себя всего один раз. В конце концов ему давно уже не пятнадцать лет и пора бы научиться не терять голову при виде первого смазливого личика.

«Ну и дьявол с ней! – окончательно решил он, бредя, не разбирая дороги, по росистой траве, когда занимающаяся заря окрасила восток в нежно розовый цвет. – Пусть катится ко всем чертям!»

Проведя бессонную ночь, Анджела стояла у окна своей спальни, не в силах победить беспокойство. Внезапно издали, со стороны пологого речного берега, показалась приближающаяся фигура Кита. Его голова в лучах восходящего солнца казалась огненно рыжей.

Измученная бессонницей, графиня следила за каждым его шагом с пристальным вниманием ревнивой любовницы.

«Где это он был? – завертелась в ее голове беспокойная мысль. – И с кем? Возможно ли, чтобы он провел ночь один? Можно ли верить его смехотворным утверждениям об „обете воздержания“? И можно ли позволить себе волноваться по такому поводу?» Ее душу терзали противоречивые чувства – подозрительность, беспокойство, надежда, – и все это сплелось в невообразимый клубок.

Кит подошел ближе, и Анджела увидела, в каком ужасающем состоянии находится его одежда. Он шел в туфлях на босу ногу, но главное – темные полосы на белой рубахе… Кровь! Конечно, это была Оливия. Узнав характерный знак любовных повадок своей давней знакомой, Анджела испытала приступ безотчетного гнева.

Лгун! А она то поверила ему, как сопливая девчонка первому мужчине в своей жизни. Преданная, обманутая, соблазненная обаятельным негодяем. «Будь ты проклят! – подумала она, глотая слезы обиды. – И будь проклята Оливия за то, что смогла так легко завладеть им!»

Кит внезапно пропал из виду – его скрыла тень высокой крепостной стены.