– Не иначе как в тот день, когда Харамис решила, что тебе лучше было бы быть для меня именно братом. – Майкайла помрачнела. – Бывают дни, когда я по‑настоящему ненавижу ее. Она думает об окружающих вещах так, как ей хочется о них думать, и требует, чтобы все с нею соглашались. И ведь заметь, все именно так и делают. Если б она сказала, что небо зеленое, то и Узун, и вся прислуга начали бы дружно заверять, что оно никогда и не бывало другого цвета.

Она вечно рассказывает одни и те же длинные истории из собственного детства, – продолжала жаловаться вконец измученная Майкайла. – Поначалу они были мне даже интересны, но после двадцатого раза меня от этих рассказов просто начинало трясти.

– Она забывает о том, что уже говорила? – спросил Файолон.

Майкайла кивнула:

– Она мне напоминает теперь тот музыкальный ящичек, что был у нас в Цитадели, – самый первый из них. Мы еще были совсем детьми, помнишь? Он вечно играл одну и ту же ноту, если переворачивать его на ту же самую сторону. Судя по всему, мозг Харамис функционирует по какой‑то схожей системе. Стоит мне только услышать первые два‑три предложения – и всю дальнейшую речь я уже могу слово в слово, с той же интонацией пересказать сама. В конце концов мне становится до того невмоготу, что хочется кричать!

Помнишь ту башню в Цитадели, где мы так часто играли? Там можно было проводить целые часы, и никто нам не мешал, а здесь, стоит мне только отлучиться на полчаса как она посылает Энью меня разыскивать. Она не желает чтобы у меня была минута свободного времени. Она не хочет, чтобы я где‑нибудь находилась без ее ведома. Она, похоже, даже не хочет, чтобы я о чем‑нибудь думала без спросу… Все это слишком утомительно и по‑настоящему раздражает. У меня такое впечатление, будто она пытается стереть мою личность и заменить своей собственной, вселить в мое тело собственный дух, чтобы ее душа управляла двумя людьми… Но у меня ведь есть своя душа, верно?

– Ну разумеется, есть, – заверил юноша. – Возможно, у тебя просто сдают нервы. Тебе хотя бы удается как следует высыпаться? И хватает ли тебе еды? Или тут опять такая неразбериха, что прислуга забывает подавать обед?

– Я могу перехватить каких‑нибудь фруктов или еще чего‑нибудь, если проголодаюсь, – сказала Майкайла. – А что касается сна, то я уже начинаю мечтать о том, чтобы не спать совсем: ночью меня мучают кошмары, а проснувшись, я вновь погружаюсь в эту жуткую реальность и вижу, что по‑прежнему в ловушке, из которой мне не вырваться.

– А по‑моему, ты здесь совсем не в ловушке, – заметил Файолон. – Ты ведь никогда не давала обещания тут оставаться.

– Но я же сижу тут взаперти уже много лет. – Майкайла посмотрела на него с недоумением. – Она просто похитила меня, притащила сюда и все эти годы «обучает», так ни разу не спросив, чего же хочется мне самой.

– Да, – согласился Файолон. – Она привезла тебя сюда, не спрашивая твоего мнения, но все это было много лет назад, и ты в любой момент могла бы отправиться домой, стоило только захотеть, – с тех самых пор, как научилась разговаривать с ламмергейерами, да и до этого, если бы решилась предпринять путешествие на фрониале через ледники и заснеженные перевалы. То есть на сегодняшний день то, что ты до сих пор остаешься здесь, – результат твоего собственного выбора, даже если выбор этот ты сделала неосознанно. Так что обдумай ситуацию и принимай решение.

– Ах вот как, у меня, оказывается, есть еще и выбор! – саркастически проговорила Майкайла. – Во имя Богов, Фаиолон, хоть ты‑то не затевай подобных разговоров. Если ты мне друг – а мне действительно совершенно необходим друг, и ты самый близкий человек для меня, – то не становись на ее сторону вместе со всеми, очень тебя прошу.