– В каких же условиях ты хотела бы жить?

– Теперь я уже сама не знаю, – всхлипнула Майкайла. – У меня здесь просто голова идет кругом.

Только в одном я уверена: такая жизнь, как теперь, мне совершенно не нужна. Если бы это было не так, я бы не сделалась тут такой несчастной. – Она попыталась собраться с мыслями и понять, чего же ей действительно хочется. – Подозреваю, что мне нужно то же самое, что и всем: любимый муж, желательно ты, несколько детей, уютный домик в каком‑нибудь приятном местечке, небольшой сад, друзья и подруги…

– У тебя есть Узун, – вставил Файолон.

– Я все же предпочла бы друзей чуть более подвижных, – вздохнула Майкайла. – Я не хочу сказать, что Узун чем‑то плох, но чтобы полностью оценить его, как он того достоин, надо и впрямь не на шутку любить музыку… Лучшим из друзей для меня всегда был ты, а тебе не хуже, чем мне самой, известно, что стоило Харамис притащить нас сюда, как она сразу же постаралась отослать тебя куда‑нибудь подальше. Она желает, чтобы я оставалась совершенно одинокой и полностью зависела от нее, и только от нее!

– Но, Майка, ты ведь можешь вызвать ламмергейера, верно? Даже если понадобится скрыться отсюда среди ночи. Красный Глаз всегда готов по первому же зову поднять тебя в небо и перенести через горные вершины и бездонные пропасти.

– Да, верно.

– Значит, было бы несправедливо утверждать, что у тебя нет выбора, – заметил Файолон. – Ты способна вызвать ламмергейера, улететь, куда только тебе самой захочется, и никогда больше не возвращаться. Следовательно, если ты все‑таки остаешься здесь, то, по‑моему, ты уже сделала выбор. Мне искренне жаль, что ты так несчастна, но наверняка у тебя есть веские причины здесь оставаться.

– Это может показаться бредом сумасшедшего, – нахмурилась девушка, – но у меня такое впечатление, что этого от меня хочет страна.

– Я тоже думаю, что дело именно в этом.

– С тех пор как болезнь свалила Харамис в последний раз, мне не перестает казаться, что я слышу какие‑то крики и плач. Меня не на шутку волнует, иногда становится просто‑напросто жутко, но я не знаю, что могла бы сделать, дабы исправить положение. У меня нет чувства земли – в той степени, что есть у тебя, – но главная беда в том, что, по‑моему, Харамис уже тоже его лишилась.

– Этого я не знаю, – Файолон пожал плечами. – Чувство земли не из тех вещей, о которых можно судить, глядя со стороны. Конечно, если бы оно появилось у тебя, – он дотронулся кончиками пальцев до груди, прощупывая сквозь ткань свой шарик, – то я, разумеется, сразу об этом узнал бы, но что касается Харамис, тут остается только гадать.

Рука Майкайлы тоже потянулась к небольшому бугорку на ее груди, постоянно скрытому не менее чем двумя слоями ткани, – точной копии того шарика, что висит на шее Файолона. Свой шарик она всегда надевала прямо на голое тело; это была единственная вещь, сохранившаяся со времен, когда в жизни Майкайлы еще не появилась Харамис. Он служил постоянным напоминанием о счастливых временах.

– Неужели между нами столь мощная связь? – спросила она. – У меня всегда было такое чувство, будто я постоянно ощущаю твое присутствие, а в мелодичном перезвоне этого шарика мне слышался твой голос, но я думала, что все это лишь игра воображения.

– Майка! – широко улыбнулся Файолон.