— Значит, опять лазила по карманам?! — зло процедил он. — Терпеть этого не могу!

— Не терпи.

— Какая же ты… — на мгновение он запнулся, подыскивая нужное слово, — отвратительная! Какая же ты противная и гадкая! — с ненавистью выдавил Семён. — Если бы ты только знала… если бы ты только могла знать…

— Ни к чему всё это. Меньше знаешь — спокойнее спишь, — обрезала его Надежда. — Вот что я тебе скажу, милый мальчик. Свою патетику ты оставь при себе. С определённого времени твоё мнение меня больше не интересует.

— Да что ты? — Стараясь сохранять видимость того, что всё идёт как нельзя лучше, Тополь едко усмехнулся. — И с каких же это пор тебе наплевать, что я о тебе думаю?

— С тех самых, как ты похоронил меня в реанимации… наследничек, — низко добавила она. — С отцом ты разделался лихо, нечего сказать. Насколько я понимаю, следующая — я?

— Мне не нравится твой тон, — огрызнулся он.

— Другого не будет.

— В таком случае и разговора у нас с тобой не будет!

— А вот это мы ещё посмотрим. — Не дожидаясь ответа сына, Надежда поднялась с табуретки и, ни слова не говоря, направилась в комнату Семёна.

— Чего тебе там надо? — грубо поинтересовался он, но, видя, что она никак не реагирует на его слова, вскочил на ноги и бросился за ней следом.

В том, что мать собирается устроить обыск в его комнате, Семён не сомневался. Если бы денег в квартире не было, он бы, пожалуй, пошёл на принцип и закатил такой скандал, что чертям стало бы тошно. Но доллары находились тут, вернее то, что от них осталось. Завёрнутые в пакет, они были аккуратненько приклеены к обратной стороне сиденья стула прозрачной клейкой лентой. Конечно, ничего необыкновенного в подобном тайнике нет, но ничего более оригинального Семёну в голову не пришло, тем более что ни в духовку кухонной плиты, ни в барабан стиральной машины, ни на дно того же мусорного ведра положить деньги он не мог.

— Если ты посмеешь перевернуть в моей комнате хоть что-нибудь, я за себя не ручаюсь! — зло полыхнув глазами, прошипел Семён. — Ты не имеешь никакого права переворачивать тут что-то вверх дном. Это моя комната!

— Ничего твоего тут нет, — парировала Надежда. — За всю свою никчемную жизнь ты не принёс в этот дом ни копейки, так что всё, что тут есть, — исключительно моя заслуга.

— Ну ладно… хорошо… приступай… — Выдвинув стул на середину комнаты, Семён уселся на него, сложил руки на груди и забросил ногу на ногу. — Давай-давай, не стесняйся, приступай, ищи… а я погляжу, как это у тебя получится. И посмеюсь.

— Боюсь, что на смех у тебя времени не останется. — Надежда приблизилась к сыну вплотную, взялась рукой за спинку растреклятого стула, и сердце Семёна, ухнув куда-то в пустоту, больно ударило его между лопаток. — Как-то не по-мужски получается, не находишь? Ты сидишь, я стою. — Она наклонилась к сыну, заглянула ему в лицо, и, окунувшись в серые холодные глаза матери, Семён вздрогнул. — Ну-ка, милый мальчик, сделай милость, приподнимись.

Семён дёрнул ноздрями:

— Лучше уйди.

— Что лучше, а что хуже, решать буду я.

— Лучше уйди… — чувствуя, как перед глазами замелькал рой чёрных мушек, повторил Семён и смерил мать ненавидящим взглядом.

— Хорошо, я уйду, — неожиданно отступила Надежда.