Он вспоминал, как радостно он возвращался домой, где хозяйственная жена уже накрыла на стол, построила детей, чтобы те не шумели, и садилась с ним рядом. Они часами могли говорить о делах и строить предположения о том, как они будут жить дальше. Он жил, словно бы не замечая трудностей, так, как считал правильным, не встречая сопротивления.

Его дети были обычными и мало интересовали отца, пока росли. Дочка росла слабохарактерной и плаксивой. Он все ждал, что еще чуть-чуть, и она проявит их с Любкой характер, но, видимо, «не в породу пошла», как любила повторять жена.

А вот Руслан, напротив, рос проказливым и изворотливым мальчишкой. Петр Николаевич только успевал восхищаться на очередную проделку сына: «До чего хитрый, а!» – только шалости с каждым годом становились все серьезнее. Кража денег из фонда класса и препирательство с участковым никак не могли поколебать слепую уверенность Петра Николаевича в блестящем будущем сына. «Подумаешь, украл, – рассуждал он. – Зато как спрятал-то! Ведь и догадались-то не сразу. А теперь пусть еще что-то докажут!»

Первым неприятным событием стал уход из дома дочери. Практически побег. Ирина оставила все, забрав с собой только самые необходимые вещи. Она сменила номер и принципиально не хотела общаться с родителями. Короткая записка, которую Ирина оставила им, сообщала: «Я уже совершеннолетняя. Буду жить так, как сама посчитаю нужным. Искать меня не надо, у меня все хорошо».

Не то чтобы ее бросились искать. Они с Любой тогда крепко обиделись на дочь и как-то напоминать ей о себе не торопились. «Ничего, – говорила жена. – Пообломает ей жизнь крылышки-то, сама тогда прибежит». Но Ирина все не прибегала.

А теперь еще и Руслан. Наверное, он что-то упустил, но вот что? Петр Николаевич никак не мог взять в толк, отчего вдруг его такая правильная и счастливая жизнь полетела под откос. Еще немного, и жена совсем отвернется от него, оставшись у сестры. Но в чем он виноват перед ней?

– Люба, прости меня, – рискнул он. – Ты же знаешь, я все ради семьи.

– Все так живут. Чего уж теперь, – немного подумав, уже спокойнее ответила она. – Ты иди, а то опоздаешь.

Помявшись в прихожей, он неловко оделся и вышел, ругая про себя неблагодарную дочь и сына, который не смог вовремя остановиться.

* * *

Алевтина Ивановна гладила дочь за руку, причитая:

– Что же ты, девочка моя!

– Мам, прости, – слабо отвечала Ася, бледная как смерть. – Глупость была. Все прошло, слышишь?

Рядом с кроватью стоял врач и смотрел в карту пациента.

– Ну что, пока переводим в палату, – поспешил обрадовать он. – Но работа с психотерапевтом обязательна. К вам зайдет специалист сегодня после обеда. Понимаю, что неприятно, но таков протокол, – он поспешил ответить на возможные возражения.

– Иди домой, мам, – уговаривала Ася. – Отдохни. Со мной уже все хорошо. Честное слово!

Внизу, в холле, стоял Александр с пакетом свежих фруктов и растворимых каш, слишком хорошо помня, каким скудным бывает больничный паек. Он словно заново переживал тот ужас, когда пятнадцатилетнего Кирилла привезли сюда на «Скорой». Разговоры с врачом, бесконечные воспитательные беседы от участкового и инспектора по делам несовершеннолетних. Александр и подумать тогда не мог, что этот период будет еще не самым страшным в его жизни. Именно тогда у него появилась первая седина, и он повзрослел.

Кажется, что в тот жуткий момент, который до сих пор преследовал его во снах, когда он увидел лежащего в подъезде племянника с затянутой жгутом рукой, он понял, что больше себе не принадлежит.