— Надеяться на то, что эти отщепенцы налакаются до положения риз в ваш религиозный праздник и мы застанем их в поросячьем состоянии, я бы в любом случае не стал, — говорил, обращаясь к Лацису, Орлов, наклонившись к нему с заднего сиденья, видя в мутной предрассветной мгле только кончик его острого носа, видневшегося из-за впалой худой щеки, и металлический край очков, толстая линза которых время от времени ярко вспыхивала в свете фар идущих позади них машин. — Так что на везение тут надеяться не имеет смысла. А драться они будут отчаянно, в этом я нисколько не сомневаюсь. Ребят жалко, они еще настоящей жизни-то не видели. Хорошо бы, конечно, обнаружить их дозор, да бесшумно снять его. Вот это было бы дело.

Прислушиваясь к словам Клима, Эдгарс Лацис, соглашаясь, кивал, изредка что-то вполголоса произносил в ответ, но что именно, Илья Журавлев разобрать не мог. Он неудобно сидел далеко позади, на багажнике, свесив ноги через борт, крепко держался рукой за запасное колесо, чтобы случайно не свалиться на невидимых выбоинах, когда машина неожиданно подпрыгивала или, наоборот, проваливалась в глубокую яму.

Илья внимательно смотрел на освещенную дорогу впереди «Виллиса», которая неровной лентой наплывала из серой мглы, куда свет не доходил. Время от времени он оборачивался, желая взглянуть на двигавшиеся за ними полуторки с солдатами, но, ослепленный фарами, жмурился и снова переводил взгляд вперед.

Часа через полтора колонна наконец добралась до леса, чернеющего перед взорами взволнованных скорой встречей с националистами людей мрачной высокой стеной. Чтобы случайно не нарваться на засаду, Еременко отправил на разведку один из мотоциклов с милиционерами. Минут через пятнадцать они благополучно вернулись и с видимым облегчением доложили о том, что бандитов на протяжении всего пути на данном участке нет, в противном случае они бы точно не упустили возможности атаковать одинокий мотоцикл с ненавистными им милиционерами.

Продвинувшись вглубь лесного массива на эти безопасные пять километров, колонна встала, водители заглушили моторы. И сразу же у приехавших людей возникло чувство, что у них заложило уши. В лесу стояла необыкновенная тишина, нарушаемая лишь негромкими голосами невидимых глазу птиц: где-то далеко-далеко куковала кукушка, отрывисто свистела иволга свою привычную песнь: «Фтиу-лиу! Фтиу-лиу!», методично стучал дятел по дребезжащему суку, и было это похоже на какую-то детскую непонятную игру на музыкальном инструменте, цвикали, перелетая с места на место, желтогрудые синицы, по шершавому стволу сосны пробежал головой вниз юркий поползень. Свежий воздух, еще только-только нагревающийся от восходившего за деревьями солнца, был наполнен лесными душистыми запахами сладкой медуницы, донника, зверобоя, спелой земляники, сосновой хвои, расплавленной смолы. От заметно порозовевшего неба с пока еще синеватыми прослойками редких облаков внизу стало уже светло.

Подозвав ротного капитана Блудова и старшего лейтенанта Сурова к машине, Орлов, о чем-то вполголоса говоривший с Лацисом, Еременко и Журавлевым, проворно расстелил на горячем капоте «Виллиса» карту. Тыча в нее указательным пальцем, без всяких предисловий принялся негромко давать распоряжения:

— Блудов, твои парни обходят это место с двух сторон, оцепляют его. Твои же, Суров, люди занимают позиции здесь и здесь и продвигаются отсюда. Мы с милиционерами идем вам навстречу с этой стороны. Как только кольцо замкнется, мы сжимаем его. На все про все вам дается сорок минут. Ровно в четыре мы начинаем движение. Сверим часы. — Он быстро завернул рукав гимнастерки. — Сейчас три восемнадцать. Время пошло!

Блудов и Суров сорвались с места и вскоре со своими людьми скрылись в лесу. Вновь наступила тишина. Но она уже не казалась такой беспечной, а напряженной и гнетущей.