«Наш человек!» – уважительно подумал о нем Женька.

На пороге появилась молодая женщина в башмаках и домотканом платье, с большими подслеповатыми глазами.

– Здрасьте, – улыбнулась Женьке и, невзирая на грозный вид кавказца, легко сбежала по ступенькам псу навстречу. – Ох ты, какой!.. Ну, иди сюда, мохнач, дай, я тебя обниму!..

Шериф мгновенно оценил ситуацию: раз хозяева его не испугались – значит, нечего на них и лаять, а если он им еще и понравился – значит, пожрать дадут.

Минут десять ушло на разговоры о том, о сем. Введенский (такова была фамилия Петра Андреевича) оказался человеком умным и влюбленным в

свой край. В доме Женька увидел иконы, книги, на письменном столе – большой, в два обхвата, глобус.

– Что вы преподаете, Петр Андреевич? – спросил он.

– Литературу. А вообще‑то я историк, да вот Наташа папу обскакала, окончила педагогический институт и забрала историю себе. А учительница литературы уехала от нас в Рязань. Ешьте, Евгений Викторович, – придвинул он сковородку с яичницей поближе к гостю. – Наташу можно не ждать, она теперь от вашего друга не отвяжется.

В окно видно было, как женщина, присев на корточки, потчует Шерифа из большой эмалированной миски.

– Наша Каштанка лайкой была. Четырнадцать лет прожила и умерла от старости. Грустно. Пусть хотя бы год пройдет, а там мы заведем себе новую собаку, может, выпьем, Евгений Викторович, в честь праздничка?

– Спасибо, давайте лучше не будем. Да и праздник какой‑то сомнительный, – отказался Женька.

– Еремея‑то? – удивился хозяин.

– Что?

– Еремея‑запрягальника сегодня – середина посева. «Сей неделю после Егорея, да другую после Еремея», – у нас говорят. Хороший праздник, да и распогодилось, значит, уборка хлеба пригожей будет.

Женька понял, что здесь живут по другим приметам, датам, праздникам и законам, что Введенский в пропитой и распроданной, тунеядствующей и паразитирующей на России Москве будет себя чувствовать, как рыба, выброшенная на жаркий пляжный песок.

– Да нет, все равно спасибо, я же за рулем, – подтвердил свой отказ, с аппетитом поедая яичницу на сале, густо посыпанную репчатым луком.

– Не смею уговаривать, а то у нас и до завтра, до Бориса и Глеба, можно остаться. Заодно проверим, запоют ли соловьи. И другу вашему здесь будет раздольe, а то что он там в Москве? Водите небось на поводке.

– Друг у меня рабочий, Петр Андреевич, – улыбнулся Женька. – Специалист по охране и задержанию. К тому же – дело. Я ведь взялся за поручение Натальи Андреевны, так что, пока Нину не найдем, об отдыхе придется забыть.

Введенский внимательно посмотрел на него и сразу замолчал, должно быть, испытав неловкость от того, что первым не заговорил о племяннице.

– Да, неприятность, – проговорил чуть слышно, наполняя кислым молоком из трехлитровой банки глиняные кружки. – Неприятность, не то слово. Ума не приложу, что там могло произойти. Неглупая девица, хваткая, шустрая. Угораздило ее на дачу приехать. Да еще в такое время, когда никого вокруг, в непогоду.

– Похоже это на нее? – спросил Женька.

– Стала к двадцати годам взбалмошной. Богему из себя изображала. Рудинские, особенно Валентин, в строгости ее воспитывали. А потом этот бизнес – знаете, то командировки, то приемы‑презентации, производство и прочие дела. Развернулись. Впрочем, я никого не склонен винить, кроме самой Нины. Не маленькая, давно могла замуж выйти. – Он говорил с осторожностью, словно подбирался к чему‑то главному и опасался оговорить родственницу. – Свобода, понимаете ли, – взглядов, образа жизни, нравов.