– Вы сказали – пенсию? Но ему было пятьдесят два года?

– Пенсия по инвалидности. После второго инфаркта в девяносто первом году. Первый у него случился еще там, на поселении. – Она замолчала, потупилась и посмотрела на ногти с облупившимся слоем лака. – Он был человеком немногословным, все хранил в себе.

«Либерман неплохо осведомлен об Ариничеве, – подумал Каменев. – Но один прокол все же допустил: зачем дискета человеку, далекому от компьютера?»

– А какие вещи брал с собой в Болшево Анатолий Маркович?

– Машинку, папку с материалами для книги, блокнот… вернее, записную книжку, авторучку, трикотажный спортивный костюм, пару белья…

– Деньги?

– Да, деньги. Четыреста пятьдесят тысяч рублей и двадцать долларов, кажется. На нем был нательный крестик, его мне вернули в морге вместе с одеждой.

– Он сел в метро на «Комсомольской», дальше – по кольцевой до «Курской», а там перешел и – по прямой ветке… А почему он не доехал остановку?

– Потому что его лечащий врач, Егоров Константин Валерианович, дежурил в то воскресенье в больнице на Первомайской. Анатоль почувствовал себя плохо еще на вокзале, позвонил ему домой, но жена сказала, что он дежурит, и Анатоль, видимо, решил заехать по пути, сделать кардиограмму. В кармане его пиджака нашли таблетки нитроглицерина, он всегда носил их с собой.

Каменев уже почувствовал, что она раздражается: так доверительно начавшийся разговор все более походил на допрос: вопрос – ответ, вопрос – ответ… И он из учтивого гостя превращался в сухого, прагматичного следователя, каких в последнее время у нее было, по ее же словам, несколько.

– Последний вопрос, Лидия Петровна. В начале вашей беседы вы рассказывали, что Анатолий Петрович порывался уехать из Москвы, возможно – за границу.

– Это было его навязчивой идеей.

– Он предпринимал какие‑нибудь конкретные шаги в этом направлении? Возможно, интересовался международным обменом, обращался в соответствующие фирмы?

Она задумалась, покачала головой:

– Не могу сказать точно, но ему было неуютно в Москве. После девяти лет тут все стало так быстро меняться, что он чувствовал себя изгоем. А справки в каких‑то организациях наводил, его интересовали ученые, покинувшие Москву в последние десять лет. На поминках и на девятый день много говорили об этих его изысканиях, приводили ошеломительные факты, по которым выходило, что Россия растеряла лучшие научные кадры. Они с Юдиным как раз собирались писать об этом.

– Много знакомых пришло проститься с ним? Фокус не удался.

– Я не считала, – холодно ответила Ариничева. Но Каменев и без того понял, откуда Либерман мог почерпнуть информацию о покойном. Судя по тому, что вдова не угостила его даже чаем, ее материальное положение было незавидным. Он подумал, что хорошо бы ей предложить немного денег, но не решился.

– Спасибо, Лидия Петровна. Хотите, я заведу часы?

– Нет. Теперь они начнут отсчитывать мое время.

Он еще раз невольно задержал взгляд на портрете Ариничева и откланялся.

ГЛАВА 25

Сто сорок пять километров по утренней пустой трассе – сущий пустяк! Не проскочить бы только поворот за райцентром Рыбное. Женька и гнал со скоростью сто сорок – не оттого, что была нужда торопиться, а себе в удовольствие. Шериф стоял почти половину пути на заднем сиденье, дышал в ухо и капал слюной за воротник – соскучился по хозяину, все никак не хотел ложиться. Потом все же не выдержал, растянулся во всю ширину салона.

Валерию они не взяли, кому‑то нужно было оставаться на связи в офисе.