– Типун тебе на язык!..

– Когда ты наконец генералом станешь?

– Твоя жизнь от этого вряд ли изменится. Слушай меня внимательно, Саша…

– Да пошел ты!.. – Каменев услышал брань и звон разбитого стекла. – Я тут один, понимаешь, никого рядом, никто в гости не придет! Надоели мне они все! По ночам приходят, денег требуют. Все незашитые и без голов…

В истеричном крике Горохова не было и тени юмора.

– У тебя знакомого нарколога нет?

– Есть! Тебе нужен?

– Мне не нужен, я завязал.

– А тогда, значит, тебе нужен психиатр. Ладно, говори, чего надо от меня в праздник. Мне уже Женька звонил. Поздравить забыл, просил проверить заключение на какую‑то еврейку, пустившую себе пулю в лоб от неразделенной любви. Теперь ты. Ну, давай! Кого там еще укоцали?..

Каменеву стало нестерпимо жаль этого талантливого человека, судмедэксперта от Бога, свободно читавшего английские и немецкие журналы, отказавшегося в свое время от защиты докторской, но все равно шедшего в профессиональных познаниях впереди коллег.

«Нехорошо, – подумал Каменев, – бросили мужика. Вместе пили‑гуляли, а теперь бросили, обращаемся только по делам».

Старый Опер не стал излагать просьбу: толку от Александра сегодня не будет, эксгумировать Ариничева пока нет оснований, придется поверить специалистам из морга 1‑й Градской больницы.

– Никого не укоцали, тезка, – миролюбиво сказал он, въехав правыми колесами на тротуар возле сто двадцать первого дома и заглушив двигатель. – А звоню я, чтобы поздравить тебя с праздником.

– Врешь, собака! – закричал Горохов. – Я тебе не верю!

– Может, ты наконец женишься, Горохов, – заперев машину, спросил Старый Опер. – Иначе к тебе точно «белочка» придет за золотыми орешками.

– Да кто за меня пойдет, клоповник?! От меня же трупами смердит! Я уже водку от формалина не отличаю! – послушались глухие глотки, выдох, а дальше – неразборчивое бормотание.

Каменев спрятал телефон в карман и подумал, что есть работа похлеще ментовской – у тех хоть изредка попадаются живые.

* * *

Вдова Ариничева жила в двухкомнатной квартирке, обставленной плохонькой мебелью рождения семидесятых годов и насквозь пропитанной скорбью. Часы в гостиной на стене стояли. С траурного портрета на Каменева смотрел лысый человек с худым лицом и большими серыми глазами. «Зачем ты сюда пришел, человек?» – казалось, спрашивали эти глаза. Каменев постоял на пороге, потом сел на диван, отметив странную и жутковатую особенность портрета: глаза все время смотрели на него, и в дальнейшем, в продолжение всей беседы со вдовой, он ощущал на себе этот взгляд.

– Извините, Лидия Петровна, за визит без предупреждения (Каменев чуть было не поздравил ее с праздником, одно упоминание о котором выглядело бы в этих стенах нелепо).

– Что же вы извиняетесь, – тихо сказала Ариничева. – В этом нет ничего плохого. Только все, что я знала, я уже рассказала милиционерам, честное слово, мне нечего добавить.

– А о чем вас спрашивали милиционеры?

– Когда Анатоль уехал из дома, не жаловался ли на сердце раньше, какие вещи были при нем, потом принесли его портфель…

– Можно посмотреть?

– Что, портфель? Ну конечно! – Она встала, плавной походкой прошла в соседнюю комнату. – Вот он, – вернувшись, протянула Каменеву большой портфель из желтой тисненой кожи, с гравировкой на медной дощечке размером со спичечный коробок? «А.М. Ариничеву в день 50‑летия от друзей».