– Возможно, Лидия Петровна, – заглянув в пустой портфель для самоуспокоения, сказал Каменeв. – Увы, возможно… Спасибо, – Каменев вернул портфель. – Лидия Петровна, я хочу найти того, кто украл портфель. Если вам нетрудно, расскажите мне об Анатолии Марковиче.

Она помолчала, не зная, с чего начать.

– Я кое‑что знаю о его непростой судьбе, – пришел он ей на помощь. – Как случилось, что он оказался в колонии?

– Обостренное чувство справедливости, наверно, – поправила она черную шаль на плечах. – А как случилось, что благополучный, преуспевающий, отмеченный властями академик оказался выселенным из Москвы?.. В отличие от прославленного Сахарова, он был младшим научным сотрудником в Арзамасе, потом – в Обнинске, с семьдесят пятого года работал в Институте теоретической физики. Никаких таких особенных секретов ему не доверяли, хотя по тем временам он был невыездным, конечно. Даже я знала, что объект его деятельности – мирный атом, он участвовал в расчетах реакторов РБМК – как раз один такой и взорвался в Чернобыле, хотя это произошло через семь лет после того, как Анатоля обвинили в агитации против Советской власти. Да, он действительно ратовал за свободное общение с западными учеными, воевал с бюрократической системой, переправил статью в Центр ядерных исследований в Женеве, вступил за год до ареста в московскую Группу содействия выполнению Хельсинкских соглашений. Открыто поддерживал Сахарова. И был уволен. Понял, что от научной работы отлучен, и стал бороться за права ученых. Пытался высчитать, на сколько лет советская физика отстала от мирового уровня. Его вызвали раз, другой, третий… Предупредили. Потом он передал несколько статей в Америку. Анатоля арестовали после того, как эти статьи были опубликованы там… Вот, собственно, все. Семь лет в Юромской колонии, амнистия Горбачева, в Москву ему разрешили вернуться только через два года, итого – девять. А в физику он больше не вернулся. Написал маленькую книжку под названием «Распад», но она увидела свет только в девяносто четвертом году, да и то не в России, а в Германии. В общем, как он сам говорил, КПД его был ниже возможного – в науке не прижился, в писательстве не преуспел. Номерной завод, где я работала технологом, перепрофилировался, меня сократили, серьезно встал вопрос о хлебе насущном. Анатоль порывался эмигрировать, добывал какие‑то справки – мол, еврей, а потом впадал в депрессию и говорил, что на чужбине и вовсе не выживет.

Рассказ явно заторможенной вдовы длился очень долго, с остановками и вздохами, но Каменев не посмел ее перебить. Только когда она замолчала, почувствовал, что вправе задать наводящий вопрос, чтобы приблизить непосредственно к тому, что его интересовало:

– А друзья, Лидия Петровна?

– Что друзья?

– На табличке написано: «От друзей».

Она улыбнулась и, погладив табличку на портфеле, сказала в никуда:

– Знаете, жил в восемнадцатом веке такой французский писатель Николай Шамфор. Он сказал, что на свете у нас три рода друзей: одни нас любят, другие ненавидят, третьи просто не помнят.

«Неплохое гуманитарное образование для инженера‑технолога», – подумал Каменев, но женщина словно угадала его мысли:

– Это Анатоль где‑то вычитал и любил повторять.

– Каких же у него было больше?

– Пожалуй, тех, что не помнят. Ненавидеть его было не за что, а любить… Любить особенно тоже. Но портфель ему подарили действительно друзья. Во всяком случае, он их считал друзьями.

– Куда он ездил утром девятнадцатого апреля?

– Как – куда? Домой возвращался.