Глава двадцать первая

1

День двадцать девятого октября, среда, наконец‑то подарил Оруэллу слабое осеннее солнце. Низкий свинцовый купол туч, словно грозивший придавить землю, дал трещину. Солнце с застенчивостью новичка посылало на землю робкие лучи. Для конца октября день выдался на редкость теплым, как будто природа спохватилась, испугавшись уже недалекой зимы. Не чувствовалось ни дуновения, над городом повисла странная тишина. Некоторые жители городка, успевшие заметить, поднимаясь с постели, что денек выдался на редкость погожий, выйдя во двор, с неудовольствием отметили, что стоит полное безветрие. Казалось, город накрыт огромным куполом, сквозь который не смог бы проникнуть и ураган. Воздух был неподвижен. Звуки в этой тишине распространялись дальше обычного. Но не все жители маленького городка имели возможность в то утро задуматься над этим: многие не проснулись.

2

– Джеки! – сказал Лоулесс своему заместителю. – Я чувствую здесь какой‑то подвох, только не понимаю, в чем он заключается. Пока не понимаю.

Шериф скривился, словно от сильной боли. Он знал, что Монро, как и двое других мужчин, оба – жители городка, избегают смотреть на него. Еще бы, ведь сейчас он стал таким, каким был в двадцатипятилетнем возрасте. Ему даже пришлось обождать на дороге, выбравшись из машины, пока Монро ездил к нему домой и уговаривал (нет, приказал) миссис Лоулесс вместе с детьми оставить дом, взяв с собой лишь самое необходимое, и отправиться в здание начальной школы. Естественно, перед этим Чарли сам позвонил ей и (глядя на собственное отражение в зеркале и чувствуя, как все поры его тела источают страх) потребовал, чтобы она немедленно уехала из дома и не тратила время на сбор всяких тряпок. Она попыталась узнать, в чем дело, но Чарли ушел от ответа, сославшись на чрезвычайную спешку и нехватку времени.

Он не мог показаться на глаза своей семье, просто не мог. Он нисколько не сомневался, что очень скоро она узнает, КАКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ произошли с ее мужем (и продолжают происходить), но пусть это лучше случится позже.

Он ни за что на свете не покажется семье. С него достаточно, как на него смотрят другие: при взгляде на него глаза у них становятся как стеклянные пуговицы. Чарли представлял себе, что они чувствуют. Увидеть шерифа… помолодевшим лет на двадцать. Сам Чарли был уверен, что ему по‑прежнему сорок девять (и очень скоро должно стукнуть пятьдесят), но вот с организмом его происходило что‑то странное. Он и раньше ничем особо не страдал, разве что время от времени (чаще с каждым годом) побаливала печень – последствие перенесенной в молодости болезни Боткина. Но сейчас он ощущал, что организм его здоров совершенно, никаких покалываний в правой стороне больше не было. Чарли даже обследовал область печени легкими надавливаниями и пришел к выводу (конечно, он не был профессионалом), что печень вроде бы полностью здорова. Он помнил, что подхватил желтуху в двадцать семь, а сейчас, по мнению Монро (и других), он выглядел на двадцать пять. Выходит, организм его сейчас такой, каким был до болезни. Это было бы хорошо… если б не было так плохо. Просто хуже некуда. Сейчас ему (как это ни абсурдно) двадцать пять, а что будет дальше? Он постепенно, но неуклонно молодел, то есть молодел его организм. А что дальше? Лучше не думать об этом. Сосредоточиться на чем‑то другом – иначе можно просто свихнуться. Он хотел, очень сильно хотел увидеть семью, успокоить их, но не мог себе этого позволить. Одного его вида будет достаточно, чтобы ввергнуть самых близких ему людей в панику. Чарли заметил, что даже совершенно посторонним людям при встрече с ним удается сдержать себя по одной‑единственной причине: в той кошмарной ситуации, в которой они все оказались, им просто не до шерифа и его внешности.