Ночью, вернее, уже рано утром в муниципалитет, в офис шерифа, посыпались телефонные звонки. С десяток машин приехали уже с самого утра, так как многим не удалось дозвониться. Преобладали конечно же сообщения о том, что у соседей что‑то не в порядке. Когда начался этот шквал звонков, Лоулесс был на Канзас‑стрит, 19.

Младший ребенок еще держался, старший же был явно не в себе. Заторможенный в движениях, с пустыми, ничего не выражавшими глазами, он не улавливал смысла слов, когда ему что‑то говорили. Чарли отвел его к «шевроле» погибшего отца и оставил там под присмотром Берты. Женщина, негромко всхлипывая, уговаривала шерифа не заходить в спальню на втором этаже. Чарли обещал последовать ее совету. Да и уговоры эти были ни к чему – он прекрасно помнил, что случилось с Ларри Донером и семьей Холистер.

Именно в этот момент Чарли отметил про себя, что Холистеры жили в самой крайней западной точке города. Лоулесс отметил это механически, не догадываясь пока, что это будет иметь очень важное значение.

К Шилдсам он заехал, так как чувствовал крайнюю необходимость еще раз поговорить с Дэнни. Он даже не стал дожидаться утра, подозревая, что и без того уже опоздал. Это чувство только усилилось, когда он увидел, что в доме горит свет. А ведь небо на востоке еще не начало бледнеть. Было темно. Раннее утро двадцать девятого октября. Лоулесс почти бегом преодолел подъездную дорожку, он услышал детский плач, и внутри у него все похолодело. Он не удивился, когда Берта, размазывая по лицу слезы, сообщила, что Уилл мертв.

– Мистер Лоулесс! Я не знаю, что там, но я чувствую – мой брат мертв. Только не заходите туда… Не заходите, потому что… – Она чуть понизила голос. – Дверь не открывается. Она не открывается, я пробовала, а… из комнаты течет… кровь… ручьи крови… не ходите туда, мистер Лоулесс, нет, не ходите ту… – Она захлебнулась плачем, и Чарли понял, что у него почти нет времени.

Он начал буквально выталкивать ее из дома. Если б Чарли спросили, он не смог бы даже объяснить толком, почему он это делает (разве можно объяснить то, что происходит в Оруэлле в последнее время?), но он всем своим существом чувствовал какую‑то невидимую связь между событиями в этом доме и тем, что случилось на Западной Мэйн‑стрит в доме Холистера. Ларри находился там, когда все были уже мертвы, он пробыл там совсем недолго, но этого оказалось достаточно, чтобы тоже скончаться. Шериф считал, что Ларри умер по его вине. Чарли не должен был его отпускать одного. Хотя, как знать, может сам Лоулесс наказан еще сильнее – он молодеет и с ужасом думает, чем же это закончится?

Лоулесс спешил и не позволил бы Шилдсам взять с собой даже самое необходимое – возможность почистить вечером зубы или сменить нижнее белье представлялась гораздо менее важной, чем угроза смерти. К счастью, Шилдсы кое‑что уже собрали, так что Чарли легко справился со своей задачей. Он захлопнул дверь дома, даже не заперев ее (надо быть самым бестолковым вором, чтобы забраться в такой дом), и внимательно посмотрел на Дэнни, как будто боялся, что заметит у него какое‑нибудь изменение. Ничего такого не было, по крайней мере пока.

Дэнни тяжело опустился на ступеньки, и шериф, хоть и чувствовал, что времени в обрез, присоединился к нему, усевшись рядом. Мальчик уже не плакал. Наверное, он выплакал все, что может выплакать девятилетний ребенок. Однако глаза его были еще мокры от слез. Шериф положил руку мальчику на плечо, пытаясь как‑то подбодрить его. Чарли понимал, что эта попытка выглядит неуклюже, но чувствовал, что не имеет права просто так сидеть и молчать.

– Я верю тебе, Дэнни, – проговорил Лоулесс – Я знаю, ты сказал мне правду. Тебе это не приснилось. – Он чуть сжал плечо Шилдса. Мальчик молчал. – Я не знаю, как такое возможно… ну, этот малюсенький человечек… с белой бородой… Но я тебе верю.