Гэл решил подбодрить Пита еще немного:

– Пойми, парень! Пока мы ищем не убийцу. Нам еще надо разобраться, ЧТО произошло с мисс Абинери.

Андерсон кашлянул, прочищая горло, и заговорил тихо, но несколько увереннее, чем раньше.

– Глупости? – Пит улыбнулся слабой, вымученной улыбкой, – Но Миранда… частенько говорит… э‑э… говорила глупости. Так, в шутку, хотя делала вид, что всерьез.

– Вчера она тоже?.. Пит! Перескажи все, что она говорила… Я понимаю… – Гэл сделал паузу. – Я понимаю, что вы могли (и должны были) говорить о чем‑то таком, что не предназначено для посторонних ушей, но все же… Вдруг вместе с тобой мы уловим нить, которая хоть куда‑нибудь нас выведет?

– Мистер Хокинс, мы… ни о чем таком не говорили, – пробормотал Андерсон. – Когда мы пришли, она почти сразу же пошла за банкой пива. Мы почти не успели поговорить. Она включила музыку, я пил первую банку… Мы почти не разговаривали…

С минуту парень молчал, что‑то вспоминая. Ему казалось, что с момента смерти подруги прошел по меньшей мере год. А ведь это случилось вчера. За одни сутки он так извелся и столько пережил, что казалось, каждая минута вмешает в себя целый день. Он потерял свою девушку, которую, как ему казалось, любил очень давно. Было такое чувство, будто он уже несколько дней сидит в этом прокуренном кабинете, в котором не спасает от дыма даже открытое окно. Хорошо, что Хокинс относится к нему, по крайней мере, не как к убийце, но, несмотря на это, Пит чувствовал, что у него скоро начнется (если его продержат здесь еще с полчаса) приступ клаустрофобии. А потом ему придется как‑то жить среди людей, которые уже знают о смерти Миранды. Он ни в чем не виноват, но попробуй объясни это. Он был последний, кто видел девушку живой, они с ней были одни в доме. Но девушка замерзла насмерть, словно заблудилась в лесу в морозную январскую ночь! Как такое могло случиться? Тем более что в доме никого… Вдруг он вспомнил! Что она говорила ему? Это, конечно, глупость, но Хокинс хочет знать все, и про глупости тоже. От неожиданного воспоминания Пита прошиб холодный пот. Он как‑то совсем забыл о словах подруги, но сейчас они произвели на него впечатление. Парень повторил:

– Мы почти Не разговаривали. Я только предложил ей присесть рядом, но она… спросила, не слышал ли я чей‑то смех.

– Что? – Хокинс перестал барабанить пальцами по столу, подавшись всем телом вперед. – Что ты сказал?

– Ей показалось, что в доме кто‑то смеялся, мистер Хокинс!

Последовала продолжительная пауза. От удивления помощник шерифа открыл рот. Он больше часа (если не считать вчерашнего допроса) вытягивает, вернее, старается вытянуть из Андерсона хоть что‑нибудь толковое, а парень умудрился промолчать о самом важном. Факт, что в доме находился еще кто‑то, резко менял дело! И хотя все равно оставалось непонятным, каким образом замерзла Миранда, это было уже кое‑что. Непонятно только, почему Андерсон не сказал об этом еще вчера? Хокинс почувствовал какое‑то движение и увидел, что шериф, сидевший сбоку от стола в наименее освещенном углу, поднимается со стула. Странно, но о его присутствии забыл не только Андерсон, но и сам Хокинс. Отличительная черта Лоулесса состояла в том, что он (слушая разговоры других) умел стать невидимым для собеседников, следя тем временем за выражением их лиц и подмечая малейшие детали. Очень серьезные разговоры в полиции Оруэлла случались крайне редко, и всякий раз Чарли уходил в тень, не упуская ни одного слова из того, что говорилось. На этот раз даже Гэл совершенно позабыл о нем, хотя Чарли сидел от него в пяти футах. Лоулесс заложил большие пальцы обеих рук за форменный ремень и негромко обратился к Андерсону:

– Пит! Скажи, музыка была включена, когда Миранда об этом спросила?

– А?.