– Один из детективов, занятых этим делом, уверен, что Мясник ездит на поездах и убивает бедняг, которые путешествуют в товарных вагонах.

– Не думаю, что Роуз Уоллес, Фло Полилло или другие женщины ездили на поездах, – с сомнением проговорила она, и он чуть не расплылся в улыбке, радуясь тому, что у нее такой живой ум. Его Дани очень сообразительная. Но вместо этого он скривился, отметив, что про себя назвал ее своей Дани.

– Я тоже так не думаю, – ответил он. – Мне кажется, он убивает их там, где смерть – обычное дело, а от останков легко можно избавиться. В морге. В больнице. В похоронном бюро. Тут поблизости есть и то, и другое, и третье. Каждый врач из больницы Святого Алексиса тоже имеет доступ – хотя бы частичный — во все три этих места.

Дани со встревоженным выражением лица откинулась на подушки. Она сложила на груди руки, волосы золотым венцом окружили ее бледное лицо. Она походила на святых, изображенных на витражах в церкви Богоматери Лурдской.

– Если я вам признаюсь, что я боюсь, вы будете меня презирать? – спросила она, помолчав.

– Нет, – сказал он и сел рядом с ней.

Она отодвинулась, освобождая для него место, но он ложиться не стал. Он тоже боялся. У него по коже до сих пор бегали мурашки.

– Я просто хотел предупредить вас, Дани.

– Утром мне больше не будет страшно. Но прямо сейчас я не хочу оставаться одна. И не хочу, чтобы вы снова шли на улицу без меня. Вы ведь этим хотели заняться?

Именно этим он и хотел заняться.

– Давайте вернемся туда вместе, – взмолилась Дани. – Завтра вечером. И я расскажу вам, кто этот человек. Его запах на диване еще не сотрется, и я смогу дать вам ответы.

Об этом он даже не думал, и от этой мысли пульс у него участился.

– Хорошо, мы пойдем туда завтра, – согласился он. – Тем более возле дома нет никакого укрытия, из которого можно было бы наблюдать за наружной лестницей.

Она с облегчением выдохнула и закрыла глаза.

– Но вам нужно вернуться к себе, – прибавил он. – Что, если тетушки решат проверить, где вы?

Дани приподняла голову и уставилась на него, наморщив лоб, словно он сказал что-то смешное.

– Вы ведете себя так, словно я ребенок, которому нужно подтыкать перед сном одеяло. Мне двадцать пять, мистер Мэлоун. Мои тетушки не заходят ко мне и не проверяют, в постели ли я. Это я проверяю, все ли у них в порядке.

– А мне сорок, мисс Флэнаган, – напомнил он в тон ей. – И потом, не забывайте, что Зузана страшная женщина. И Ленка тоже, хотя кажется безобидной.

– Мои тетушки так стары, что годятся вам в бабки. Никакой опасности они для вас не представляют.

– В этом я с вами не соглашусь. А вы годитесь мне в дочери.

– Бог мой, нет, не гожусь. Какой же вы все-таки старомодный, Майкл. Мы с вами обсуждаем смерть, убийства и обезглавливание, мы только что выпутались из весьма неприятной истории, но при этом вы нервничаете оттого, что я сижу в вашей комнате.

– Я не старомодный, – возразил он тоном безусловного приверженца традиционных ценностей, скинул ботинки и лег на кровать, скрестив на груди руки. Правда, лампу он не погасил.

– Не переживайте. Я не стану снова на вас набрасываться. Обещаю. Если честно, мне тоже неловко, – проговорила она тихим голосом.

Это его удивило.

– Я сам вас поцеловал, – буркнул он. – Вы на меня не набрасывались.

– Вы поцеловали меня, потому что злились… и еще раз потому, что не успели толком проснуться. А я поцеловала вас, потому что хотела этого. Оба раза. – Последние слова она, к счастью, проговорила, отвернувшись от него в сторону.