Он не смог припомнить ни единой женщины, помимо своей сестры Молли, которую мог бы назвать подругой. В его чувстве к Дани не было ничего братского… или дружеского.

– У вас было много поклонников? – неловко спросил он. – Ухажеров?

– Было несколько, – ответила она.

– Несколько?

– Карл Раус мой ровесник, мы росли вместе. Одно время он ухаживал за мной. Мы с ним ходили на танцы и в кино, мы оба любим кино. Но я не встречала никого, кому бы кино не нравилось.

Ее голос звучал устало. Он знал, что его это совсем не касается. Но все равно не смог не спросить:

– Вы сказали, их было несколько.

– В прошлом году был еще один джентльмен, вдовец, многодетный. Он сразу сказал, что хочет еще детей. Я ничего не имею против детей. Но для него это была скорее сделка. Думаю, он счел, что я достаточно хорошенькая. Но если чувства нет, а есть одни только потребности, мне это не нужно. У меня есть тетушки. Есть дом. И работа.

– И ваши мертвецы.

– Вы ведь скорее молчун.

– Пожалуй что так.

– Но… когда дело касается меня, вы всегда высказываете свое мнение.

Так и было. Он ничего не мог с этим поделать и все еще не был готов окончить разговор.

– Сколько лет было… тому джентльмену?

– Примерно как вам. Он удивился, когда я ему отказала. Сказал, что лучшего предложения мне не дождаться.

Услышав это, он почувствовал ярость и едва удержался от того, чтобы вскочить с кровати и снова начать мерить шагами комнату.

– Каков наглец, – выдавил он.

– Почему? – изумленно спросила она.

– Предложил красивой девушке взвалить на себя заботу о его детях, греть ему постель и взбеленился, когда она ему отказала! Я бы с удовольствием догнал его в темном переулке и сбил с него спесь.

– Я сказала, что считаю его предложение очень лестным, но не могу его принять. И на этом все закончилось.

Он нахмурился:

– А паренек Раусов? Ему вы что сказали?

– Никакой он не паренек. Он меня старше на год. Он не предлагал мне за него выйти, но ему я бы тоже отказала. Он женат, у него скоро родится ребенок.

– А за него вы почему не пошли бы?

– Потому что я ничего, совсем ничего не чувствовала, когда мы были вместе. Когда он меня целовал, я чувствовала себя так же, как если бы сама себе целовала руку. Даже не так – мне гораздо приятнее было самой себе целовать ладонь. – Она сладко зевнула.

Внезапно ему больше всего на свете захотелось сейчас же ее поцеловать. Он крепко сжал зубы и стал думать о темных проулках и о том, как бы он научил всяких олухов уму-разуму. Должно быть, Дани почувствовала исходившее от него напряжение и снова взмолилась, не понимая, что он совершенно не намерен ее прогонять.

– Прошу вас, Майкл, позвольте мне остаться, пока не взойдет солнце, – устало попросила она. – Когда вы проснетесь, меня здесь не будет.

Он подумал, что вряд ли когда-нибудь сможет ей отказать.

– Хорошо, Дани.

Он сел и погасил лампу. Чарли свернулся клубком у него в ногах, словно решив, что ему здесь рады. Мэлоун носком отпихнул его в сторону, чтобы старик не забывал, чья это кровать, но гнать не стал.

– Майкл? – тихо позвала Дани, когда он вытянулся рядом с ней.

– Да?

– Можете взять меня за руку? Я снова вижу, как бедняга Джейкоб Бартунек плачет над своими медицинскими справочниками.

Он шумно выдохнул, словно был не рад ее просьбе, но тут же протянул руку и обхватил ее тонкие пальцы.