Она уже не видела и не слышала, как появился Слоун, волоча еще одно бревно, которое бросил возле остальных. Теперь получилось что-то вроде настила, на котором они вместе уложили мешки. Слоун опять что-то кричал, но она не расслышала. Подняв девушку, он посадил ее рядом с вещами.

Ее волосами снова завладел ветер. Ослепительные вспышки молний сопровождались раскатами грома, пошел ледяной дождь. Слоун присел рядом и стал укутывать мешки одеялами, заботясь о них больше, чем о себе.

— Вот теперь мы в безопасности, — сказал он, натягивая над их головами одеяло. Крепко обхватив девушку руками, он положил ее голову к себе на плечо. Ливень и яростный ветер стали срывать с них жалкие покровы. Скоро спина и склоненная голова Слоуна оказались незащищенными. Навес из одеял перестал быть защитой от молотившего по нему дождя.

До Чериш доносились треск молний и скрип деревьев.

— Не дрожи так, мы уже в безопасности. Она была взволнована звуком его голоса, который раздавался так близко. Девушка с благодарностью прильнула к нему и уткнулась лицом в шею. Он держал ее так крепко и бережно, что можно было услышать стук его сердца. Как приятно чувствовать кольцо его рук, тепло его тела. Только к матери она прижималась так тесно, но это давно стало воспоминанием детства.

От него пахло дымком костра, кончики его усов щекотали ей подбородок — и ей это тоже нравилось. Если бы они поженились, то были бы так близко каждую ночь; при этой мысли она покраснела.

Тем временем гроза бушевала: молния ударила в дерево и подожгла его, но обрушившиеся потоки дождя погасили искры. Ветер ломал сучья, крутил и гнул деревья, вырывал с корнем. Бревна теперь лежали в луже, и Чериш поняла, почему нельзя было оставлять мешки на земле.

Казалось, прошли часы, а дождь шел, не переставая. Буря уже прокатилась; гром и молния появлялись все реже, а дождь лил по-прежнему.

Когда ветер поутих, Слоун приподнял краешек одеяла: прояснявшееся небо было серым, а дневной свет — совсем тусклым.

Чериш было на удивление тепло. Миниатюрная девушка очень уютно себя чувствовала в мужественных объятиях Слоуна. Она оставалась в этом удобном положении, скрытая пеленой дождя, который даровал ей радость, — радость, неведомую раньше: доверять, подчиняться и почти принадлежать человеку, с которым в этой дикой и коварной местности ее свела судьба.

Гроза уже миновала, а дождь все продолжался. Чериш удивлялась, как у ее спутника не затекли руки и спина от столь нелегкого груза. Она подняла лицо и улыбнулась. Ее встретила такая же ласковая улыбка. Она забыла о дожде, барабанившем по мокрому одеялу, и о стене воды, окружавшей их.

Они сидели так близко, что чувствовали дыхание друг друга. Чериш видела свое отражение в зрачках Слоуна. С ниспадавшими вокруг бледного лица волосами она была поистине очаровательным созданием. Он перевел свой пристальный взгляд с ее глаз на нежно полуоткрытый рот. Она едва заметно вздрогнула, посмотрела на решительную складку у его губ, из которых вырвались вдруг неожиданные для нее слова:

— Как ты красива!

Он медленно наклонился к ней, и прежде чем что-либо понять, девушка почувствовала вкус дождя в его поцелуе. Как будто сдерживаемый нежностью, он осторожно приник к ее губам, чтобы не разрушить нарождающееся чувство, а только научить их горячим ласкам. Ощущение было настолько сильным, что они крепко сжали друг друга в объятиях, совершенно забывшись от наслаждения. Никогда она не чувствовала такого сильного волнения. Ни разу в жизни не были так напряжены ее нервы: он был все настойчивее, шел все дальше и будил в ней страсть. Она затрепетала от неведомого раньше, головокружительного чувства.

Неохотно прервав поцелуй, он посмотрел на нее полным желания, страстным и призывным взглядом. Она совсем не сопротивлялась, когда он снова привлек ее к себе — так резко, что чуть не сделал ей больно, — и прильнул к дрожащим губам, будто нашел животворный источник в изнывающей от зноя пустыне.