|
Умолял их о помощи. Они подумали-подумали — Хокер почесал в затылке, Бун пососал лимонные леденцы — и сказали ему, как остановить эту тварь. В качестве платы они хотели только одного, просили только… Ну, я уверена, что они сами поспешили сообщить вам об этом. Под ложечкой у меня засосало, и я подумал о последних, ужасных мгновениях жизни моего отца, как он хватал ртом воздух на обочине шоссе. — За это Старосты рассказали вашему деду о Процессе. — О Процессе? — Вы уже слышали это слово раньше? — Да, от Старост. И еще оно было в дневнике деда. А что? Что это такое? — Процесс представляет собой высокую науку и низкую магию. Он искривляет время и сжимает материю. — Я не имею об этом ни малейшего представления. — Процесс преобразует человека в сосуд. Превращает его в живую тюрьму. Нам нужен был доброволец. Человек сильный. Физически крепкий. Процесс требует некоторой подготовки… Над сечения мозга… А потом его нужно было доставить в место силы. — Что это такое — место силы? — Какое-нибудь древнее святилище, насыщенное духовной энергией. Помеченное определенными знаками и символами. — И что потом? — Нужно было вызвать у него кровотечение, Генри. Нужно было располосовать его запястья, чтобы жизнь вышла вместе с кровью. Пока он не опустеет. Пока не останется одна оболочка. — Это же убийство. — Нет. Это не вполне убийство. В том-то весь и фокус. — И вы пошли на это? — У нас не было иного выхода. Догадываетесь, кого они выбрали в качестве сосуда? Ответ напрашивался сам собой. — Эстеллу. — Конечно. — Мисс Морнинг мрачно передернула плечами. — На ее кандидатуре настоял Дедлок. И мы пошли на это. Довели дело до конца. — Где это случилось? — спросил я. — Вам не нужно этого знать. Ответ вам вряд ли понравится. Она посмотрела на меня так, будто ожидала от меня сообразительности, некоего логического скачка. Вид у меня, наверное, был туповатый. — Это была ночь темных чудес, — продолжила мисс Морнинг. — Когда мы располосовали запястья женщины, они тут же затянулись кожей. — Но это невозможно. — Невозможно. Но я видела это своими глазами. Бедняжка Эстелла — она уже перестала быть человеком. Средневековый ум сказал бы, что мы изъяли душу этой женщины. Левиафан пришел на землю, и мы упрятали его в тюрьму из костей и плоти. Как джинна в бутылку. Как паука в банку. — Она, казалось, погрузилась в воспоминания. — Из человеческого существа мы сделали тюремную камеру. Не думаю, что мы поступили правильно. Но что сделано, то сделано. Когда мы закончили, Эстелла превратилась в пустую оболочку женщины. То напряжение, что она испытывала, держа в себе Левиафана, отключило большинство ее моторных функций. Она стала медлительной, тусклой, отсутствующей. Два дня спустя я сторожила нашу явочную квартиру на Морнингтон-кресчент, когда Старосты постучали в дверь и заявили, что хотят заглянуть. — Зачем? — Они сказали, что им не дает покоя совесть. Они сказали мне, что готовы сдаться. — Вы им не поверили. — Конечно нет. Они ведут более крупную игру. Этот меловой круг удерживает их не больше, чем пакет для продуктов может удержать оцелота. Я чуть поморщился, услышав эту метафору. — Ваш дед оставил службу и забрал с собой Эстеллу. |
