|
— Она зевнула и откинулась на спинку сиденья, с мрачной почтительностью принимая поражение. Мы слишком устали и пребывали в смятении, а потому почти не разговаривали, но когда Барнаби проезжал по угрюмым улицам Элефант & Касл,[49] мисс Морнинг пробормотала: — Я их видела. — Что? — Я смотрел в окно, изо всех сил пытаясь забыть произошедшее. — Когда вы все ушли, я их видела. Они наблюдали за всем этим. — Кто наблюдал? — Эта троица, — прошептала она. — Эта троица снова зашевелилась. — О чем вы говорите? — Вы их знаете, Генри. Англичанин. Ирландец. Шотландец. Даже после всех жутких ужасов ночи я, услышав это, почувствовал какую-то особую дрожь отвращения. Я отвернулся от старушки и уставился в окно. Видел я только собственное отражение: усталый мужчина с глазами, в которых застыли жалость и обвинение. К горизонту подкрался рассвет, и туман начал рассеиваться, когда Барнаби высадил меня перед домом в Тутинг-Беке. Я вошел, поставил будильник так, чтобы поспать четыре часа, снял одежду и с благоговением погрузился в постель, натянув на себя пуховое одеяло и поджав ноги, чтобы согреться. Когда я проснулся, мне показалось, что прошли считаные минуты, хотя настойчивая трель будильника говорила, что время уже перевалило за восемь и меньше чем через час я должен быть возле «Глаза». К моему удивлению и радости, Эбби была в моей кровати. При звоне будильника она тихо застонала. — Спасибо, — сказала она, когда я выключил его. Потом прижалась ко мне, заключила в объятия. — Ты вернулся. — Конечно я вернулся. Я поцеловал ее в лоб, и, думаю, моя рука автоматически погладила ее груди. Она хрипловато простонала от удовольствия. — Ах, Джо, — пробормотала она. Несколько секунд мне казалось, что это происходит в моем воображении, но она повторила эти слова еще раз, вполне отчетливо, словно чтобы не оставить мне ни малейшего повода для сомнений, ни малейшего сочувственного пространства для самообмана. — Не могу поверить, что ты вернулся, Джо. — Джо? — выразил я вслух свое недоумение. — Кто такой Джо? Когда я снова посмотрел на Эбби, глаза ее, трепеща ресницами, закрылись, губы чуть-чуть раздвинулись, словно в ожидании поцелуя, и последняя радость в моей жизни начала рассеиваться. Впервые за свое долгое и привилегированное существование (с достойным сожаления исключением его беспутств во время первых недель пребывания в университете, когда принца удалось спасти от прессы только с помощью невероятно крупных пожертвований из королевского кошелька) принц Уэльский проснулся следующим утром, не имея ни малейшего представления о том, где он и почему он здесь. Придя в себя после особенно тревожного сна (что-то о маленьком мальчике и маленьком сером коте), он сразу же почувствовал приступ паники. С трудом сев, он обвел взглядом комнату, в которой проснулся, — маленькая, без всяких излишеств, но в то же время смутно знакомая. Рядом с ним, на полу у дивана, на котором он предположительно провел ночь, лежала кучка предметов, не имевших к нему ни малейшего отношения, — реквизит для ужастика из жизни какого-то другого человека: жгут, шприц, пузырек с тягучей розоватой жидкостью. Именно в этот момент принц понял, что на нем нет ничего, кроме трусов (цветастых, украшенных сердечками и ананасами, приобретенных Сильверманом по просьбе Лаэтиции). |
