Несколько часов назад его разведгруппа взяла пленного — старшего сержанта, воевавшего с октября сорок третьего года, — с его слов стало известно, что русские собираются взять «Виняры» к 23 февраля, к празднику Красной армии, сделав тем самым подарок Сталину, а потому на захват крепости не жалели ни снарядов, ни сил, отправляя на штурм вновь прибывшие части. Следующее утро будет решающим — советское командование предпримет усилие, чтобы построить через ров мост на крепких опорах, способный выдержать танки. А уж тяжелая техника без особого для себя ущерба в считаные часы расстреляет внутренний двор, уничтожит солдатские казармы. Планы русских следовало сорвать.

— Около шестидесяти человек. Они расположились около перекинутого моста.

— Есть ли у них пушки?

— Им удалось переправить четырнадцать полковых пушек.

— Однако… В пять часов утра мы начнем атаковать русских с двух сторон. Зенитные орудия капитана Хунтера начнут обстрел. После его завершения рота капитана Тишлера заходит с западной стороны. Ваша ударная сила — отделение пулеметчиков и взвод гранатометчиков. «Панцерфаустов» у нас достаточно?

— Так точно, господин генерал-майор, — энергично отозвался капитан.

Присутствующие всматривались в лицо коменданта, пытаясь уловить в нем хотя бы нечто похожее на сомнение в целесообразности обороны крепости. Но весь его вид, несмотря на усталость, выражал полнейшую уверенность в правильности отданных распоряжений. В том, что гарнизон продолжал сражаться, прекрасно осознавая, что обречен, во многом была заслуга коменданта города-крепости.

Чем труднее становилось положение гарнизона, тем деятельнее делался генерал-майор Гонелл. Одним своим появлением комендант заставлял подчиненных должным образом соблюдать дисциплину. Ему до всего было дело: он заботился о раненых, требовал, чтобы за ними был надлежащий уход; вникал в дела гарнизона; даже сейчас, когда не всякий раз можно было поесть, настаивал на том, чтобы солдаты получали горячее довольствие и имели возможность для кратковременного отдыха. Осознавал, что во многом успех боевых действий зависит от самочувствия личного состава и от количества мяса в их котелках.

За прошедшие несколько недель генерал-майор Гонелл внешне немало изменился: в смоляную шевелюру добавилось седины; усталые глаза почернели и глубоко запали, на лбу углубились складки, сделавшие его несколько старше; щеки высохли, подчеркнув длинные кривоватые морщины, шедшие от самых мочек ушей. Неизменной оставалась лишь выправка кадрового офицера, и, даже когда он шел по улицам, захламленным битым кирпичом, невольно возникало ощущение, что он топает не по местам недавних боев — изрытым солдатскими лопатами, разбитым воронками, покалеченным тоннами железа, — а по плацу, продолжая держать строевой шаг, на виду у всего гарнизона.

Гиммлер не ошибся с назначением Гонелла на должность коменданта Позена (в кадровых вопросах рейхсфюрер вообще редко ошибался). Уже в первый день его прибытия в город все полки почувствовали на себе железную хватку Эрнста Гонелла, любившего во всем порядок. Пошатнувшуюся дисциплину комендант исправил радикальным образом: велел перед строем расстрелять трех солдат, уличенных в пораженческих настроениях; еще пятнадцать человек отправил в штрафную роту за то, что в их карманах были обнаружены листовки русских, призывавших к сдаче города-крепости.