Работы у немцев было невпроворот, лупили на малейшее движение, заставляя штурмовой отряд и пехоту крепко вжаться в землю. Фаустники беспрерывно палили из «панцерфауста»: разрушали стены домов, опасаясь, что за ними могут прятаться танки; разбивали нагромождения камней, полагая, что там укрывается пехота; били по орудиям, вытолканным из-за укрытия для стрельбы прямой наводкой. Особое значение уделялось мосту, уже восстановленному и готовому принять панцирную пехоту для переправы на другую сторону рва.

Сержант Савельев уже приблизился к редуту, как вдруг неожиданно из дымовой завесы прямо на него вынырнули двое немцев с карабинами в руках. Они, очевидно, были из боевого охранения и осматривали тыловую сторону редута. Сержант даже рассмотрел в глазах одного из них, высокого, тощего, с невероятно белой кожей, нечто похожее на изумление. Долговязый вскинул винтовку, и в тот самый момент Савельев длинной очередью прошил обоих — две достались тощему (одна угодила в грудь, а другая в живот), а вот его напарнику три пули пробили брюшину. Оба упали, не издав ни звука. «Так оно будет понадежнее», — удовлетворенно рассудил сержант.

Никто не торопился на звук выстрелов. Прозвучавшая на фоне артиллерийских залпов автоматная очередь была неразличима в общем грохоте стрельбы, и немцы, обороняющиеся в редуте, не обратили на нее внимания.

К стене редута прислонена помятая полковая немецкая пушка. Всего несколько дней назад она стояла на позиции и не давала советским подразделениям подойти ближе к крепости. Но сейчас, уже разбитая, потерявшая возможность стрелять, она утратила прежнюю ценность, и ее оттащили к редуту, к кладбищу разбитой техники, где, кроме нее, враскоряку стояли четыре зенитки, гаубица с искривленным стволом и три разбитые вдрызг полковые пушки.

Взобравшись на покореженную зенитку, сержант глянул через амбразуру внутрь помещения: просторное, пропахшее гарью и смрадом; у противоположной стены, пристроившись к амбразурам, немцы вели прицельный огонь. Центральное положение занимал пулеметный расчет, который стрелял длинными очередями вдоль здания. Временами немцы что-то яростно выкрикивали, слух резала зловещая чужая речь ненавистного врага. Просунув в амбразуру пистолет, сержант Савельев прицелился в пулеметчика, сжимавшего в руках гашетку, и надавил на курок огнемета:

— Получи, гад!

Огненная смесь упруго ударила в спину немца, мгновенно вспыхнувшего, как большая восковая свеча. Следующая длинная очередь огнесмеси широко прошлась по всей противоположной стороне, цепляя автоматчиков, солдат, подтаскивающих патроны, двух фельдфебелей, перезаряжающих карабины. Полыхающая смесь, растекаясь по стенам, падала липкими горящими ошметками на пол, плечи и головы немцев. Дым закрывал вход, наполнял смрадом помещение. Немцы пытались сбросить с себя полыхающие шинели, но раскаленная плазма уже прожигала ткань, разъедала и обугливала их тела.

— Мы с вами еще не закончили, — зло процедил сержант и спрыгнул вниз. Через амбразуры длинными красными лентами пробивался огонь, пуская тяжелый коптящий смрад в затянутое дымом небо.

В самом углу редута из подвального помещения методично трещал немецкий пулемет, отличавшийся плотностью огня. Николай глянул в полуподвальное помещение и разглядел группу немецких солдат, прильнувших к смотровым щелям. Оно наполнялось грохотом стрельбы, в самом углу комнаты горела лампа, едва освещавшая комнату. Звучала прерывистая чужая гортанная речь, обрывки громких команд. Немцы понимали, что обречены, но не унывали, продолжали яростно сражаться. В мужестве врагам не откажешь.

— Будет вам на обед, гады! — Сержант сунул ствол пистолета в небольшое отверстие, заложенное мешком.