Почти сразу же во многих местах по линии соприкосновения с противником серую пелену дыма рассекли красные ракеты, извещавшие о временном прекращении огня.

Грохот умолк не сразу: сначала затихли гаубицы, находившиеся в глубине тыловой линии, имевшие со штабом прямую связь, а за ними артиллерия поменьше — дивизионная и полковая, вытянувшаяся в кривую линию в первом эшелоне, — а затем последние (мортиры и гаубицы), расстреливавшие крепостные стены прямой наводкой.

Дымовая завеса, застилавшая город, сходила неохотно. Прошло несколько долгих минут, прежде чем на холме, размазанном дымкой, появились башни форта «Виняры». Ветер, подувший с севера, разметал пороховую гарь и обнажил гранитные бастионы и казематы.

Миновало тридцать минут. Василию Чуйкову доложили о том, что штурмовые бригады залегли в ожидании очередных залпов, следовало поторопиться.

— Товарищ генерал-полковник, не пора ли еще раз ударить, пока немцы не пришли в себя? — предложил стоявший рядом Чуйков.

— Не торопитесь, Василий Иванович, — продолжая рассматривать Цитадель в оптическую трубу, ответил Казаков. — Пусть вся пыль как следует уляжется. Для артиллерии видимость важна. Чего же снаряды понапрасну переводить.

Артиллерия — это бог войны. И управлявший в эту минуту сотнями орудий генерал-полковник Казаков ощущал себя если уж не самим богом войны, то апостолом наверняка.

Ветер трепал дымовые лоскуты, то последнее, что еще разделяло немцев, засевших в крепостях, от русской армии, вставшей под стенами лагерем.

Дым рассеялся. Гарь улетучилась. Пыль осела. Перед глазами Казакова предстала Цитадель — помятая, поцарапанная, словно выскочившая из жестокой драки, но по-прежнему крепкая. А с высоты холма и вовсе выглядевшая неприступной.

— Сейчас мы тебя научим учтивости… Всем артиллерийским соединениям приготовиться к артиллерийскому штурму. Двойной огневой вал, — приказал командир фронтовой артиллерии.

Связист, сидевший за рацией, немедленно передал артиллерийским подразделениям сообщение генерал-полковника.

Осматривая Цитадель, Василий Казаков отмечал в ней новые разрушения, в некоторых местах губительные. Но белый флаг немцы не поднимали, а стало быть, предпочитали сражаться до последнего. За стенами Цитадели укрывались самые непримиримые. Тем хуже для них.

— Огонь, — негромко произнес генерал-полковник.

Его приказ был передан в артиллерийские дивизии прорыва, чьи орудия были направлены на стены непокорной Цитадели. Прозвучавший залп всколыхнул землю, потряс ее до самых недр, выбросив на поверхность каменистый грунт.

Обстрел крепости продолжался четыре часа. Два раза залпы ненадолго прерывались на несколько минут, дожидаясь, когда поднятая в воздух земля осядет, а потом артиллерийский штурм возобновлялся с прежней силой.

Казалось, что не только земля, но и сама крепость будет перепахана снарядами. Вряд ли после такого обстрела отыщется хотя бы единственное целое здание, останется нетронутым хоть одно деревце, но всякий раз, когда поднятая земля оседала, а дым рассеивался, Цитадель стояла на прежнем месте, несмотря на тонны раскаленного железа, выпущенного по ее стенам.

В недолгие минуты затишья, когда казалось, что в крепости было уничтожено все живое, возобновлялась автоматная перестрелка в местах тесного соприкосновения немецких и русских позиций. Немцам в упорстве не откажешь.

Цитадель частично была разрушена, особенно досталось верхним этажам, где кладка была не столь крепкой. Нижние этажи тоже пострадали, их изрядно поковыряли снаряды повышенной мощности, но не настолько, чтобы можно было считать разрушения фатальными. Крепость по-прежнему была крепка. Гарнизон не был уничтожен и даже показывал характер, давая серьезный отпор штурмовым отрядам, пытавшимся приблизиться.