– За что? – опешил Марат.

– За леваки, за что же еще? И на тебя тоже завели дело.

– Какие леваки? Я за каждый концерт в ведомостях расписывался!

– Угу. И тройную ставку тоже получал по ведомости.

– По ведомости! На стадионах же всегда тройная.

– За песню, Марат. Не за сольный концерт.

– Так потому, что никто сольные концерты на стадионах и не пел еще.

– Ну вот теперь следствие с этим будет разбираться. В Госконцерте все на ушах стоят.

– И что ты мне предлагаешь? Почему ты мне звонишь сейчас? Я завтра буду в Москве. Стоп… Ты хочешь сказать…

До Марата стало доходить. Но это же невозможно…

– Я тебя просто информирую, Марик. – Рудик на том конце провода тяжело вздохнул. – Новости передаю. Сам только что узнал, мне Кигель звонил, тебя искал. А ты думай.

И положил трубку. Марат сидел, уставившись в одну точку. Его поразило даже не то, что в Киеве повязали администраторов. И не те гипотетические неприятности, которые его ждали в Москве. Он не чувствовал за собой никакой вины: он честно расписывался в ведомостях, и тройная ставка за песню на стадионе – общепризнанная практика. Но Рудольф прав, сольники на стадионах до него никто не пел. Соответственно, и платить тройную ставку за такой концерт было некому. Так он и скажет следователю. Ну вернет он эти деньги в крайнем случае!

Марат думал о том, что Рудик сейчас, пусть завуалированно, предложил ему остаться в Италии. Ну не предложил, но намекнул. То есть он в принципе допускал такую мысль! Его Рудик! С которым вместе воровали журнал из учительской и таскали у мамы шекер-чуреки! Который написал для Марата с десяток песен о родине. Намекал, что надо остаться.

Сам он до такого додумался или Кигель подсказал? Нет, Андрею и в голову бы подобное не пришло. Вот кто с абсолютной искренностью поет про партию и Ленина, ездит по комсомольским стройкам и с гордостью носит в кармане концертного пиджака партийный билет, так это Андрей. Но Андрей же всегда в курсе всех закулисных интриг, всех событий, как радостных, так и печальных. До него первого доходят слухи о том, что артиста собираются «закрыть», то есть лишить эфиров, как-то еще наказать. Он же обычно за всех и вступается перед власть имущими. Скорее всего, узнав о грозящих Марату неприятностях, он кинулся его искать. Не нашел, стал звонить Рудику. А этот прохиндей уже сделал собственные выводы.

Марат не глядя зажег очередную сигарету, сунул ее в рот и тут же возмущенно выбросил за балконные перила. Нет, это просто невозможно! Остаться! Агдавлетов – невозвращенец. Ну какая опасность ему грозит? Ну поругают, ну вернет он деньги за киевские концерты! Неизвестно, конечно, где их взять, но найдет, заработает. Могут отстранить от работы. Это совсем скверно, но не он первый, не он последний. Почти все через подобное проходили, Ленька вон сидел пару месяцев в своем Сочи, морским воздухом дышал, и что? Никто его не забыл, не разлюбил. Вернулся еще и с новой программой.

Остаться! И что он будет здесь делать? Кому он здесь нужен?

Но внутренний голос робко подсказывал, что нужен. Что тот же Чинелли не даст умереть с голоду, наверняка приютит на первое время. Старик не раз жаловался, что живет один в огромном доме, дети давно разъехались, жена умерла и ему чертовски сложно справляться с хозяйством. А директор театра будет счастлив заполучить Агдавлетова в штат. И концерты. Что он там говорил про контракты с парижской «Олимпией»? Это же сумасшедшие деньги. Которые пойдут не в ненасытное министерство культуры СССР, а в его собственный карман. И уже не придется считать, может он себе позволить чашку капучино в кафе на площади или нет. Совсем другая жизнь, другие горизонты.