Репертуар. А что репертуар? Марат прекрасно говорит и поет на итальянском, а это главный язык в музыкальном мире. Оперные арии, неаполитанские песни – этого достаточно для того, чтобы сделать роскошную программу. И можно включить в нее еще несколько популярных русских мелодий, известных всем, вроде «Катюши».

И как же все просто. Не сделать завтра последний шаг в аэропорту. Не сесть в самолет. Одно слово, одна просьба о политическом убежище, и перед ним открыт весь мир. И закрыт путь домой. Навсегда.

Он никогда больше не увидит дедушку Азада и бабушку Гульнар. Никогда не встретится с Машей. Уж там-то, наверху, сделают все, чтобы певица Мария Беляева стала невыездной и ни при каких обстоятельствах не пересеклась с предателем родины Агдавлетовым. Он никогда не пройдет по бульвару в любимой Республике. А русские слушатели ему будут аплодировать только в каком-нибудь кафе-шантане, излюбленном месте эмигрантов. Такой судьбы он для себя хочет?

Музыкантов он тоже подведет. Коллектив Агдавлетова распустят, и никто уже больше не найдет себе приличную работу, потому что потеряли доверие. Не заметили, не уберегли, не отговорили товарища от рокового поступка. Мопса затаскают по кабинетам, хорошо если только министерским, а не того известного здания возле «Детского мира» .

– Иди ты к черту, Рудик, – выплюнул Марат в темноту улицы, жалея, что не может перезвонить другу и сказать это лично. – Это не свобода. Это предательство.

В сердцах задел локтем банку с окурками. Она пролетела семь этажей и с противным металлическим лязгом покатилась по мостовой. Удивленные прохожие задирали головы, но на балконе никого не было. Марат Агдавлетов лежал на кровати, уставившись в потолок и уже заранее зная, что уснуть ему сегодня вряд ли удастся. Но завтра он перейдет границу вместе со всеми и полетит домой. А там – будь что будет.

* * *

Мария Алексеевна еще раз окинула взглядом свое отражение в зеркале, прежде чем выйти из дома. Большое зеркало висело у них точно напротив входной двери в ставшем слишком просторном с исчезновением рояля холле. Как ее критиковали, когда она решила избавиться от инструмента. Боже, да ее критиковали абсолютно за все! Появилась на похоронах с ярко накрашенными губами! И кого волнует, что она сделала татуаж за два года до того печального дня и губы теперь оставались яркими всегда, в любое время и при любом ее настроении? Слишком рано сняла траур! Она проходила в черном три месяца, а потом для какой-то телевизионной съемки – а снимали, разумеется, репортаж о Марике, – накинула на черную кофту зеленый жакет. По просьбе съемочной группы, потому что человек, одетый в черное, на экране смотрится как одно бесформенное пятно. Но зрители не знали деталей да и не хотели их знать. Слишком рано сделала пластику! Пресса тут же окрестила ее «веселой вдовой», удивительно помолодевшей и похорошевшей после ухода мужа. Но она же артистка! Привычка следить за внешностью за годы въедается настолько, что ты никак не связываешь ее со своим эмоциональным состоянием. Мария Алексеевна просто не могла позволить себе превращаться в шарпея, а если начинаешь делать пластику, то повторять ее нужно регулярно, вне зависимости от жизненных обстоятельств.

И вот рояль – последняя капля. Поклонницы Марата готовы были разорвать ее в многочисленных сообщениях на форуме, куда она имела неосторожность заглянуть. «Предала память артиста», «Избавляется от „хлама“, расчищает место для новой жизни», «Гардеробную себе сделает, а то шубы уже некуда вешать». Да нет же, нет! Она знала, как любил Марик свой «Стенвей». Как распевался возле него каждый день даже после ухода со сцены.