– Не злись. Все, что тебе так нравится, я умею благодаря Кармен.

Не злись! Да я ее уже просто ненавидела!

* * *

Познакомился с ней Марат совершенно случайно. В бар «Чинзано» он пошел с ребятами за компанию. Валдис отмечал день рождения и пригласил всех выпить по рюмочке «лимончелло» – местной лимонной водки. На большее их скромных средств не хватало, так что поужинали они в гостинице, сварив на всех две пачки макарон. Марата за месяц в Италии от макарон уже тошнило, но выбирать не приходилось – итальянская «паста» здесь продавалась повсюду и стоила недорого, а вот нормальный кусок мяса обошелся бы в кругленькую сумму, которую стажеры себе позволить не могли.

Они сидели в баре, цедили «лимончелло» и обсуждали учебу. Выходило, что довольны все, кроме Марика. Олег больше времени тратил на поиски шмоток, нежели на оттачивание вокального мастерства, и свободный график, который задали им два пожилых маэстро, его более чем устраивал. Валдис в принципе редко проявлял эмоции как положительные, так и отрицательные. Он занимался по установленной программе, в свободное время читал книжки, коих привез с собой целый чемодан, и ни на что не жаловался. Светлана занималась с другим педагогом, ей голос ставила экстравагантная итальянка, приходившая на занятия в черной шали с алыми розами. Как Марик понял, бывшая прима, не утратившая с возрастом царственных повадок. И со Светой они спелись в прямом и переносном смысле. Тяготился стажировкой только Марик. Ему не хватало нагрузки, он считал, что преступно мало времени тратит на занятия. Выходило от силы шесть-семь часов в неделю. Плюс ежевечерние посещения спектаклей с натяжкой можно было отнести к полезному времяпрепровождению. Особенно угнетало, что из Москвы регулярно звонил Мопс и сообщал: его дважды редакторы приглашали на телевизионные съемки, один раз – «Огонька» к Восьмому марта, второй раз какой-то передачи, несколько раз звали на концерты.

– Сидишь там, штаны протираешь, – ворчал Мопс. – А тут работа горит! Кому ты нужен в Италии? Смотри забудут тебя!

Что мог ответить на это Марик? Не скажет же он Владимиру Петровичу: «Извините, мне надоело, хочу домой, в телевизоре петь». Да его за такие фокусы не то что из консерватории выпрут. Его могут и на телевидение больше не пускать, и концерты перекрыть. Как не оправдавшему доверие недоучке.

– Ты почему такой грустный? – вдруг услышал он низкий женский голос.

Марик поднял взгляд и увидел Кармен. Насмешливые темные глаза с подводкой по кругу, как это модно у итальянок, но абсолютно чистая русская речь без намека на акцент. Она стояла за барной стойкой и улыбалась. Марик мог бы поклясться, что в начале вечера их обслуживал парень-итальянец.

– Петруччо пошел отлить, – хихикнула Кармен. – Мы меняемся. Что, никогда не видел девушку-бармена?

Марат много мог бы сказать, если бы язык не прилип к нёбу. Например, что он вообще не видел таких раскрепощенных и уверенных в себе девушек. В Республике девушки вели себя совершенно иначе, в разы тише и скромнее. В Москве он уже видел разных: и скромных, и «себе на уме», как он охарактеризовал их Светлану, и даже нахальных, пытающихся прорваться к нему за кулисы после концерта. Марат сторонился их всех, не зная, как себя правильно вести. Но Кармен брала инициативу в свои руки сразу и решительно.

– Так почему ты такой грустный?

– По родине скучаю, – признался Марат, думая о том, что его ответ не только честный, но заодно и идеологически правильный – Владимир Петрович был бы доволен. – Но как…

– Мама с папой дипломаты.