Словом, молодые развлекались, а Левон Моисеевич только молился, чтобы ночные кутежи не мешали работе и не стали достоянием газет. С его точки зрения, Марат и так позволял себе слишком много. Но приглашение на концерт к юбилею Октябрьской революции в Кремль им уже поступило, а это означало, что пока что претензий к певцу у власти нет. Хотя бы это радовало.

– Тебя уже ждут на репетиции, – проворчал Мопс, махнул рукой и вышел из номера.

Алла и Марат переглянулись.

– Может, все-таки сходишь за меня? – притворно простонал Марат. – А я еще часик посплю.

– И не надейся! – фыркнула Алла. – Меня твой цербер живьем съест. Давай одевайся. Пойдем служить большому искусству.

* * *

Уезжавшим из Союза, как нам тогда казалось – уезжавшим навсегда, разрешалось взять с собой только двадцать килограммов груза, два небольших чемодана. Из всего годами нажитого добра приходилось выбирать самое ценное и самое практичное, что может пригодиться на новом месте. Логично было взять теплые вещи, сапоги, какую-то кухонную утварь. А я набивала сумки безделушками, которые когда-то, в прошлой жизни, покупал мне Марик: фарфоровыми статуэтками, польскими шкатулками, бижутерией, флакончиками духов. Ерундой, которую жители СССР доставали неимоверными усилиями и которая в капиталистических странах продавалась на каждом углу. Но я не могла расстаться с вещами, несущими отпечаток Марата.

А Марат очень любил делать подарки. Он приезжал с гастролей, открывал чемодан, и оказывалось, что его одежда скомкана и забита куда-нибудь в угол, а все остальное место занимают гостинцы. Если мы с ним шли в ресторан на гастролях, то с нами шел весь коллектив. А это, включая Мопса, одиннадцать человек! Марату очень скоро дали собственных музыкантов, и он считал своим долгом всех кормить, поить. Хотя все получали суточные и зарплату! В Москве мы тоже редко сидели где-то вдвоем. Кто-нибудь обязательно узнавал Марата, подсаживался, находились какие-то общие знакомые, друзья. Словом, пир горой, куда бы мы ни пришли. И опять за все платил Марик. Хорошо помню, как мы отмечали чей-то день рождения и с нами за столом сидели сразу три классика советской песни: семейная чета Антохиных и Трифоновский, тоже очень известный композитор, в те времена весьма востребованный. А тут надо понимать, что композиторы и поэты в те времена были очень состоятельными людьми, они получали авторские отчисления за каждое исполнение песни в эфире, за каждую напечатанную пластинку. Трифоновский ездил на шикарной черной «Волге» и то только потому, что образ советского композитора не позволял ему купить «мерседес». Он там же, за столом, рассказывал, что ему предлагали по знакомству, и он очень хотел этот «мерседес». Но вовремя понял, что выпадет из роли. И даже в такой компании за всех платил Марат. Не потому, что был самым богатым. И никто его не заставлял, разумеется. А потому что ему так хотелось. Такой вот зов души.

Понятно, что деньги у него не задерживались. Сколько бы концертов он ни спел, какой бы гастрольный тур ни откатал, какую бы внушительную сумму в кассе Госконцерта ни получил, через неделю, максимум две, он опять ходил без гроша в кармане.