«Ну, выходят и пусть себе продолжают выходить… – вздохнул маг-хранитель. – Пользы для аборигенов всё равно никакой».

Тем временем молодой поэт поднялся, вышел на средину зала. Вальдемар получил возможность разглядеть его получше. Усы. Небольшая бородка. Когда-то она была аккуратно подстрижена, но теперь отросла и топорщилась, как ни приглаживай. Сапоги, хоть и старые, затёртые, но высокие, напоминавшие ботфорты. И со шпорами! Откуда здесь шпоры, если и лошадей нигде не видно? Какие могут быть лошади в урбанистическом мире?.. Ну, точнее в постурбанистическом, но конезаводов тут точно поблизости не было. И самая «вишенка на торте»! На поясе поэта висела шпага. Скорее даже не шпага, а рапира приблизительно начала XVI века, если применить земное летоисчисление. Оружие, призванное пробивать сочленения доспехов – узкий длинный меч, который ещё не обзавёлся характерной для «мушкетёрской» шпаги сложной гардой. Можно, конечно, списать на чудачества творческого человека, но, поскольку здесь нет книг, то Александра Дюма (или кто там занимал здесь его нишу?) молодой человек явно не читал. Следует присмотреться к нему повнимательнее.

Поэт приподнял шляпу. Повернулся к Якобу. Хозяин лениво кивнул.

– Господа, – откашлявшись начал поэт. – Все мы любим добрую выпивку. А как сделать такой виски, чтобы утром не болела голова и не хотелось выпить всю Кривушку? Есть простые, но очень надёжные способы. Я поговорил со старым Готлибом… Ведь никто не будет спорить, что Готлиб выгоняет самый лучший виски?

– Нет! – воскликнул один из картёжников. – Не будем! Готлиб – это голова!

– И умелые руки! – добавил его визави.

– И умелые руки, – согласился поэт. – Сейчас вы услышите, что поведал мне Готлиб – великий мастер винокурения.

Он начал читать по памяти. Размеренно и неторопливо. Тщательно выговаривал каждое слово и каждый звук. Выделял паузами запятые и точки. Но не проявлял ни малейшего душевного подъёма, какой обычно возникает у поэтов, которые демонстрируют публике результат своих творческих потуг. Даже выражение лица сохранял отстранённое.

Сперва Вайс не понял, что же происходит, но через пару десятков строк сообразил – поэту мучительно стыдно за эти стихи. Поручи художнику взять ведро краски и выкрасить забор на приусадебном участке, он выполнит задание. Особенно если будет понимать, что от тщательного нанесения краски на деревянный штакетник зависит – ляжет он сегодня в кровать после сытного ужина или на пустой желудок. Но гордиться исполненной работой – пускай на уровне маляров она может считаться шедевром – он не будет. Так и стоявший перед ними поэт, несмотря на то что подошёл к делу старательно, почти не допуская огрехов в абсолютно скучных стихах, не испытывал радости, которая бывает после приступа вдохновения, когда строки пишутся сами собой, только успевай изливать их на бумагу.

И ещё один штрих заметил Вальдемар. Читающий стихи поэт непроизвольно тянулся левой рукой к широкому поясу, который стягивал его рубаху из ткани, похожей на парусину. Наверняка, он делал какие-то пометки и, несмотря на отличную память, испытывал острое желание подсмотреть, чтобы не сбиться.

Наконец, декламация завершилась.

Собравшиеся в баре – Вальдемар догадывался, что это приёмочная комиссия, – постучали немного кулаками по столам, изображая аплодисменты.

– Можно! – пророкотал басом один из картёжников, плечистый и бородатый.