– Да. Я тоже слышал, – кивнул Хельсинг. – Успели до темноты. Это хорошо.

В подтверждение догадки хрустнула доска под чьей-то ногой. Раздвигая яблоневые побеги, превратившиеся почти в подлесок, появился Квентин де Грие. Следом за ним шагал ещё один человек, одетый так же, как и все – дерюга, кожа, грубый мех. Только не шее его, притягивая взгляды, был повязан алый шарф. Вне всяких сомнений, Ансельм де Турье – автор венка сонетов. Кого-то он неуловимо напоминал Вайсу. Как будто видение из прошлого, человек, которого он знал в молодости, но успел основательно позабыть его внешность. Вальдемар сунул книгу под полу плаща. Ещё не пришло время её показать.

– Я вижу, вы уже здесь, – сквозь зубы произнёс Квентин.

– Вы сомневались? – глянул на него поверх стёкол Вайс.

Поэт смутился.

– Нет, но…

Он тоже кого-то напоминал Вальдемару, и не столько внешностью, хотя внешностью тоже, но больше порывистостью, вспыльчивостью, стремлением хвататься за оружие при каждом случае, который слегка намекает на оскорбление. Он и сам был таким же тридцать-сорок лет тому назад. За что и получил немало синяков и шишек. По большей части в фигуральном смысле, поскольку эпоха заката развитого социализма не располагала к дуэлям, но к жалобам в вышестоящие инстанции, вызовам на ковёр к начальству, «пропесочиваниями» на бюро райкома комсомола… На смену «застою» и «перестройке» пришли кошмарные 90-е, но они, кроме ужаса и безнадёги, принесли одну маленькую положительную привычку – семь раз подумать, прежде чем сказать. Иначе, ляпнув что-то сгоряча, можно было остаться без языка… и это в лучшем случае. В худшем – без головы. Сейчас, если задуматься, на Вайса с вызовом смотрел он сам, только двадцатипятилетний, не привыкший ещё к осторожности, не получивший ещё жизненный опыт и мудрость, пришедшие через зуботычины и пинки.

Маг-хранитель приподнял шляпу.

– На самом деле, я восхищён вашим мастерством стихосложения, господин де Грие. Понимаю, что по своей воле вы никогда в жизни не взялись бы за поэму, которая описывает технологические процессы возгонки и дистилляции для получения крепких спиртных напитков. Так же, как и господин де Турье не взялся бы за свою часть работы… Что там вас обязали создать? Балладу об удочках?

– О донках… – Ансельм передёрнулся от нескрываемого отвращения. – И это ещё не всё… На моём счету канцона о выпечке каравая и венок сонетов о починке обуви.

Саша прыснул от смеха, но взял себя в руки и вернул непроницаемое выражение лица.

– Я понимаю, что, оказавшись в этом странном мире, вы решили выжить любой ценой и боролись за выживание. Так что хочу принести вам извинения, господин де Грие. Мой пассаж о рифмах был продиктован исключительно желанием вытащить вас подальше от этих безумцев, нашедших себе врага в виде книг, хотя должны были искать прежде всего в своих глупых и малообразованных головах. Повторюсь, если бы я просто подошёл и предложил бы вам побеседовать в уединённом месте, вы бы, скорее всего, не согласились бы. Ещё раз приношу вам свои извинения. Ваши стихи прекрасны. Я уверен, что вы много писали на темы, которые волнуют вас лично, а не Якоба и его односельчан.

По лицу Квентина ясно читалось – он растерялся. Молодой человек ожидал чего угодно, но только не извинений, перемежаемых хвалой в адрес его поэтического дара. Ансельм выглядел спокойнее и даже позволил себе улыбнуться в ответ на проникновенную речь мага-хранителя.