Аделина подхватила веник, стоящий в углу, на цыпочках, стараясь шагать беззвучно, подобралась к спящему Теодору и с размаху огрела его поперёк спины.

С оглушительным воплем кот взвился к потолку, вздыбив шерсть и выпуская дюймовые когти.

– Не нравится?! – воскликнула волшебница. – То ли ещё будет!

Едва приземлившись на лавку, Теодор получил веником по носу. Отчаянно мяукнул, кинулся в сторону, врезался в стол.

– Получай! Получай!

Удары сыпались один за другим.

– Древнее и неприкосновенное, говоришь? Вот я к тебе прикоснусь!

Кот попытался забиться под лавку, но позабыл, что в холке почти три фута и просто не поместится туда.

– Получай! Лентяй! Обжора! Бездельник!

– Простите, госпожа! – Теодор, спасая голову от веника, попытался втиснуться между массивным сундуком и дубовым шкафом, застрял, от чего голос его звучал глухо и сдавленно. – Помилуйте, госпожа!

– Вот тебе! Получай!

– Я больше не буду!

– Что не будешь?! – магичка, очевидно, решив, что веника маловато, пнула кота в белый пушистый зад.

– Ничего не буду! Есть не буду! Пить не буду! – кот поджимал хвост и дёргался из стороны в сторону.

– Ты у меня бензин пить будешь!

Что такое бензин, Квентин не знал, но надеялся, что жидкость это менее опасная, чем типографская краска на основе крови василиска.

Наконец-то Теодору удалось освободиться, он развернулся мордой к Аделине, прижал уши и, прищурив жёлтые глаза, попытался встать на колени. С учётом строения задних лап у кошачьих, выглядела попытка уморительно.

– Простите, прекрасная госпожа! – взвыл он, молитвенно складывая передние лапы перед грудью. – Клянусь свежайшей осетриной и парным молоком, клянусь чёрной икрой и куриной грудкой, клянусь корнем валерианы, единственным и неповторимым! Никогда! Никогда больше это не повторится! – кот перешёл на страдальческое завывание. – Один раз в жизни ваш верный слуга оступился, допустил незначительный промах, который готов исправлять денно и нощно! Неужели, ваше совершенство, с вашей красотой, вашей добротой, вашим умом не примет мои глубочайшие извинения? Умоляю, простите! Простите, умоляю!

Аделина в очередной раз занесла веник, но помедлила, а потом и вовсе отбросила орудие наказания в угол.

– По справедливости, – произнесла она, сурово глядя из-под нахмуренных бровей. – По справедливости я должна была наслать на тебя кожную экзему, чтобы ты облысел и над тобой смеялись все коты брамфатуры!

– О, нет, госпожа, – сдавленно прохрипел кот. – Только не это! Судьбы сфинкса я не перенесу. Мне придётся уйти на берег моря и там добровольно приковать себя цепью к столетнему дубу…

– Знаю-знаю. Ты мне тысячу раз пересказывал эту душещипательную историю. Запомни! Ты наказан! Пока работа не будет завершена, сидишь на хлебных корках и ключевой воде!

– О, госпожа, лучше смерть, чем…

– Ты, правда, так считаешь?

– Нет! – твёрдо ответил Теодор, поднимаясь на задние лапы. – Не считаю. Осознал. Раскаялся. Готов искупить вину. Приказывайте, моя прекрасная госпожа!

– Гнусный льстец… – вздохнула Аделина, но в её голосе уже не было прежнего гнева. – Немедленно за работу! Я зря, что ли, вычисляла эти дни по звёздам и планетам?

– Как скажете, госпожа!

Теодор забегал по комнате, подбирая листы бумаги, которые сам же и разбросал, убегая от возмездия.

– А вы что сидите? – рявкнул он на поэтов.