– Приступай! – приказала волшебница.

Неизвестное существо прошло на середину комнаты. Двигалось оно так, словно суставы на ногах отсутствовали. Но дело знало отменно. Быстро сложило листы в стопку – благо, на каждой странице вверху Теодор поставил порядковый номер сонета. Вытащил откуда-то из-под балахона дощечку прямоугольной формы. Уложил сверху, придавил. Мелькнул нож, срезая неровные или выступающие края бумаги.

Квентин успокоился, отодвинулся подальше. Мало ли что… Вдруг ядовитые испарения ещё не развеялись?

Переплётчик проколол листы шилом, действуя как опытный шорник, размотал толстую и мохнатую нить. Попытался разорвать. Не смог. Пробулькал что-то на незнакомом наречии. Хотя, пожалуй, и наречием это назвать сложно. Человеческое горло только тогда способно издавать такие звуки, когда по нему полоснули кинжалом. Начал прошивать листы мелкими стежками.

Ансельм отошёл в угол, взял лютню, но прикасаться к струнам не спешил, наблюдая за работой переплётчика. Теодор держался ближе к окну. Лёгкий ветерок шевелил пушистую шерсть.

Закончив прошивку, существо в балахоне достало баночку с клеем, густо смазало торец будущей книги. Оглянулось на Аделину.

– Где кожа? – спросила она.

Кот немедленно вытащил из-под стола свёрток. Кожа, снятая с демона, выглядела так, будто была выделана давно, хотя не прошло и недели, как она обтягивала тело Гвидо де Боше или кто там прятался под его личной?

Переплётчик вырвал свёрток из лап кота, как ростовщик кошелёк с золотом, что-то буркнув при этом. Теодор отпрянул, зашипел, вздыбив шерсть на загривке.

Быстрыми и уверенными движениями существо без лица развернуло кожу, приложило к ней дощечки, которым предназначалось стать обложкой, обрезало лишнее. Руки у него работали ловко, в отличие от негнущихся ног. В ход снова пошёл клей – густой, тягучий, янтарного цвета. Тут подмазал, тут подвернул, разгладил, придавил… Быстро, очень быстро появилась готовая обложка – бери, да надевай на книгу.

И тут Ансельм откашлялся:

– Прошу прощения, госпожа Аделина…

Волшебница даже бровью не повела, будто не к ней обращаются.

– Госпожа Аделина! – чуть громче проговорил поэт. – Возможно, не моё дело, но переплётчик нарушил последовательность страниц.

Тут Квентину стало понятно, почему его друг, не выпуская из рук лютни, вытягивал шею и привставал на цыпочки. Ансельм следил, как существо складывает листы.

– Госпожа Аделина! Вы говорили, что магистрал должен быть первым после титульного листа, а он поставил его последним!

Прекрасная дама не проронила ни слова. Она следила за работой переплётчика, который уже пристроил обложку к форзацам и промазал основание клеем.

– Госпожа Аделина! Вы меня слышите? – Ансельм отложил лютню и с несвойственной ему решимостью шагнул вперёд.

Неясная тревога снова нахлынула в душу Квентина. Стараясь не привлекать внимания, он носком сапога пододвинул поближе кинжал.

Теодор тоже насторожился. Прижал уши и оскалился.

Волшебница всё так же стояла неподвижно, глядя прямо перед собой, но переплётчик оторвался от почти законченной работы и повернулся к Ансельму.

Взмах руки, скрытой широким рукавом, отбросил поэта к стене.

Квентин, подцепив кинжал за крестовину, подбросил его вверх, перехватил левой рукой, замахнулся… Но переплётчик оказался стремительнее. Доля мгновения понадобилась ему, чтобы развернуться к де Грие. Полыхнули багровым три глаза из-под капюшона.

Щелчок длинных суставчатых пальцев!

Поэта приподняло к потолку. Горло сдавила невидимая пятерня, сминая гортань.

С яростным мяуканьем прыгнул на врага Теодор, распрямляясь в полёте, словно огромная пушистая стрела. Когтистая лапа рванула серый балахон, опрокидывая переплётчика.