– А вы что сидите? – рявкнул он на поэтов. – Помогайте!

– Коты мне ещё не приказывали! – возмутился Квентин, но всё же поднялся с сундука. – Вот заведу кота, назову Теодором и буду гонять веником каждый день.

Ансельм улыбнулся и сыграл на первой струне, извлекая последовательность звуков, считавшуюся в обществе музыкантов оскорбительной. Но вслух ничего не сказал.

– К утру работа должна быть закончена, господа… – Аделина оглядела помещение. – Я приведу переплётчика. Должна предупредить, это будет… не совсем человек. Не удивляйтесь, не пугайтесь, сохраняйте спокойствие. И да… Господин де Турье?

– Слушаю, – изобразил полное внимание Ансельм.

– Пусть магистрал будет напечатан на первой странице.

– Но это противоречит теории…

– Я прошу вас. Давайте, немного нарушим каноны поэзии, хорошо? Пусть будет на первой.

Она коротко поклонилась и вышла за дверь.

– Ну, что, пушистый, – усмехнулся Квентин. – Получил?

– Для вас, господин де Грие, Иоганн Себастьян Джузеппе Теодор ди Гатто, а не пушистый! – холодно ответил кот.

– Какие мы нежные! Приступаем к набору, господин ди Гатто. Нас ждут ещё четырнадцать страниц.

Теодор молча, всем видом выражая презрение, но и покорность судьбе тоже, уселся за стол, придвинул к себе ящик, разделённый на ячейки, в которых лежали литеры.

– Ну? Диктуйте, господин де Турье.

Только кончик белого хвоста, не уступавшего толщиной лисьему, подрагивал, выдавая раздражение.

Ансельм откашлялся и начал читать магистрал:

После хорошей взбучки дело у Теодора спорилось. Куда только подевались его нерасторопность и рассеянность. Уже и кривые когти не мешали подцеплять свинцовые кубики, и со слухом всё наладилось – кот не переспрашивал по десять раз одно и то же слово. Несколько раз, правда, они с Ансельмом поспорили о правописании, добрый десяток раз выясняли – уместна ли в данном конкретном случае запятая или лучше поставить тире. Кот проявил недюжинные познания в поэтике, довольно покряхтывая всякий раз, когда слышал удачную метафору, кивал звучным, красивым рифмам и даже покачивался в такт ритму стихотворных строк, которые читал де Турье.

Ансельм тоже увлёкся процессом, позабыв, что слушателей у него всего двое, старался, играл голосом, акцентировал важные моменты, опускаясь в некоторых местах до драматического шёпота, зато в других возвышал голос почти до трагического крика. Квентин всегда удивлялся этому свойству поэтов. Неуёмная тяга читать стих вслух была присуща большинству из них, независимо от уровня мастерства, признанности или востребованности. Многие доходили до абсурда: могли читать не только тогда, когда их не просят, но даже когда не слушают. Лишь бы в пределах видимости находились несколько человек. Иногда Квентину казалось, что для поэта озвучивание собственных стихов – это как для растения влага и солнечный свет. Подпитка. Поставь цветок в горшке в тёмный угол, перестань его поливать, и он завянет, а потом и засохнет. Так же и поэт, лишённый публики, которая слышала бы его стихотворения. В глубине души де Грие гордился, что пока что способен противостоять этой тяге, которой не было у него ещё несколько лет назад, но которая сейчас всё чаще и чаще просыпалась и требовала мзду. Но иной раз накатывало до невозможности. Невольно вспоминались поэты, готовые за «а почему это ему позволили три больших стихотворения прочитать, а мне два и маленьких?» вызвать на дуэль. Да что там дуэль… Известны случаи, когда того, кому больше хлопали зрители во время выступления, «заказывали» нанимая бра́ви для убийства.

Чтобы не дать желанию перебивать Ансельма своими стихами ни малейшего шанса, Квентин достал кинжал и принялся оселком править лезвие.