Принципиальное согласие я от отца с сыном получил. В свою очередь озадачил их вопросом переезда Иван Ивановича в Велье. Пока до ледостава. Потом к Грейгу его отправлю, если будет результат.

Узнав про адмирала Грейга, Пётр Иванович чуть копытом не забил, как старый боевой конь, заслышавший призывный звук полковой трубы. Пришлось мне ему про Крым рассказывать. Но уже под вино.

С Великим князем мы встретились накоротке. Он куда-то сильно спешил.

Буквально за пару минут объяснил ему идею, успев ввернуть, что все первоначальные расходы готов взять на себя, и попросил содействия во временном освобождении Иван Ивановича от службы.

Через два дня Пущин получил полугодовой отпуск «по семейным обстоятельствам».

* * *

Несмотря на то, что Августин Августинович Бетанкур прибыл в Россию уже не мальчиком, а зрелым инженером с немалым опытом, он, как истинный гурман, оказался способным на удивление быстро адаптироваться. И если раньше его вкусовые пристрастия были верны каталонским блюдам и средиземноморским закускам, то теперь он без тени сожаления заменил гаспачо на окрошку, а фабаду — на борщ, под холодную рюмочку водки.

Такие вот с ним произошли метаморфозы. Не через книги и знания, а через желудок.

Однако именно поэтому я был слегка озадачен, когда через Перл связи получил от него предложение встретиться. И не где-нибудь, а в кафе «Янсен», где вместо кваса и морса подают африканский кофе, завёрнутый в пряную дымку, и даже служащие чернокожие, будто только что прибыли с берегов Красного моря.

Что именно инженеру понадобилось от меня, я не стал угадывать. Порой Бетанкур любил начинать разговор так, словно сам не знал, куда тот заведёт. Поэтому просто согласился. И пришёл вовремя.

— Говорят, настоящий кофе должен быть таким, чтобы три глотка напоминали жизнь, — произнёс Августин Августинович, когда мы обменялись рукопожатием и я уселся за стол. — Первый — горький, как молодость. Второй — сладкий, как страсть. Третий — таинственный, как смерть.

Он сделал паузу, попробовал напиток и одобрительно кивнул:

— Должен сказать: здесь, в вашем кафе, явно знают своё дело. Давно не пил ничего подобного. Да и обстановка… — взгляд инженера скользнул по маскам на стенах, по тростниковым шторам и вышибале-эфиопу у дверей, — … в ней есть дух путешествия.

Перед Бетанкуром стояла крохотная чашка, из тех, что можно выпить одним движением. Но он, видимо, соблюдал ритуал и делал каждый глоток событием. А ещё он закусывал кофе финиками.

Не сахаром. Не печеньем. Финиками. Как будто действительно стремился понять, какой вкус имеет смерть.

— Я всего лишь арендодатель, — заметил я, указывая глазами на интерьер. — Всё остальное — заслуга владельца. Хотя, признаюсь, мне тоже здесь нравится. Даже странно, что такое место находится в Санкт-Петербурге, а не где-нибудь в Каире или Адене.

— Такова эпоха, — сказал он, прожёвывая очередной финик. — Мир стал меньше. Или мы стали смелее.

Допив свой напиток и дав мне время оглядеться, он поставил чашку, достал кожаную папку и начал:

— Как вы, наверное, уже слышали, с ноября месяца я становлюсь директором Главного управления путей сообщения и вхожу в состав Комитета министров. Хотелось бы начать с чего-то масштабного. Например, с полной инспекции всех дорог империи.

— Тяжело вам придётся, — вздохнул я. — Территория страны огромная, а делать дороги мало кто хочет.