Доехав до отеля, она припарковалась и некоторое время сидела за рулем, тупо глядя в пространство. Наконец в один из коротких моментов просветления поняла, что если не встанет сейчас, то не встанет вообще — и, стиснув зубы, заставила себя вылезти из машины и кое-как установиться на подгибающихся, слабых, как макаронины, ногах.

В вестибюле за стойкой, как всегда, сидела дама с серебристыми волосами.

— Миссис Конвей, как вы себя чувствуете? — спросила она, когда Клодин подошла за ключом.

— Спасибо, уже лучше.

— Вам телефонограмма, — вытащила из-под стойки бумажку и прочитала: — Ваш муж просил передать, что он находится вне зоны приема и вернется в пятницу вечером.

— Вне зоны приема, — усмехнулась Клодин. — Опять — вне зоны приема… — наклонилась к администраторше, сказала таинственным полушепотом: — Он, знаете ли, всегда вне зоны приема, когда нужен — у него ра-бо-та!

Уже на лестнице подумала: «Зачем я это сказала? Теперь кто-нибудь может решить, что у нас в семье не все о’кей… А у нас все о’кей? Странные слова «о’кей» — что они значат? — но мысль эта тут же исчезла, вытесненная другой: — Еще четыре пролета — как же я поднимусь на них, когда тело весит тонну?!..»

Но все же поднялась. Вошла в номер, захлопнула за собой дверь; добралась до кровати и рухнула туда лицом вниз.

Очнулась Клодин непонятно когда — по ее внутреннему ощущению, с тех пор, как она в последний раз слышала человеческий голос, прошли долгие месяцы. За окном было темно, где-то неподалеку надрывался сотовый телефон, но прежде, чем она успела нашарить его, замолчал.

Перевалившись на кровати, она дотянулась до изголовья и включила свет.

Чувствовала она себя плохо, чтобы не сказать ужасно. Каждое движение давалось с трудом; насморк накатил с новой силой, так что дышать приходилось ртом, но главное — невыносимо болело горло, при каждой попытке сглотнуть будто кто-то впивался в него изнутри железными когтями.

Оказывается, она до сих пор была в уличной одежде, даже в туфлях — ступня об ступню Клодин стащила их и сбросила на пол; потом дотянулась до лежавшей рядом сумки и достала мобильник.

Перед глазами все плыло, но кое-как удалось разобрать, что ее ждет три сообщения. Первое оказалось от Ришара: «Привет! Как ты доехала? Позвони!»; второе от него же: «Клодин, позвони — я беспокоюсь!», и третье — от Дженкинса: «Клодин, когда сможете — пожалуйста, перезвоните мне».

Дженкинсу действительно стоило позвонить, и поскорее — узнать, удалось ли ему предупредить девушек. Но для этого нужно было что-то сделать с горлом; Клодин для проверки попыталась сказать «А-а» — сиплый звук, вырвавшийся у нее, мало походил на человеческую речь, невидимые когти же прошлись по горлу с такой силой, что она с полминуты лежала зажмурившись и пережидая боль.

«Ничего, ничего, — уговаривала она саму себя. — Сейчас встанешь, попьешь чего-нибудь горяченького — сразу станет намного легче. Давай — потихонечку, полегонечку… вот так, держись за спинку кровати…»

После выпитой маленькими глоточками чашки горячей воды с медом Клодин действительно почувствовала себя куда более сносно. Говорить было еще больновато, но терпимо, и голос, хоть и хриплый, не походил уже на воронье карканье.

Забравшись с ногами в кресло, она набрала номер Дженкинса и, дождавшись, пока на том конце провода молча сняли трубку, сказала:

— Здравствуйте, мистер Дженкинс!

— Алло… кто это? — отозвался тот.

— Клодин.