|
Комната просторна, светла и высока. По нижнему ярусу шесть больших зарешеченных окон из чистого бемского стекла. Такие окна только в трех местах мира есть: в Стамбуле у султана, в Бахчисарае у хана и в Кофейной комнате у Сафы-Гирея. По второму ярусу окна поменьше, стекло в них цветное, наборное, венецианского мастера Алевиза работа. Меж окон по ярко-голубой ткани — орнаменты и изречения из Корана. У трех стен расстав¬лены сплошные широкие лавки, покрыты они персидскими ков¬рами, устланы подушками из золотистой парчи. Во весь пол ковер из Ирана; резной столик для кувшина и кофейных чашек. Безмолвный слуга взбил для хана подушки, подал ему кальян с янтарным мундштуком. Пока хан курил, слуга принес ведро раскаленных углей, высыпал в камин. Пришел сеит, невысокий худощавый старик с седой жидковатой бородкой, в белоснежной чалме на голове. Хан дал знак слуге, чтобы тот принес кофе, а сеита пригласил сесть напротив.
Слуга вышел, приготовил кофе, отцедил его в серебряный кув¬шин, внес на подносе в комнату и стал не спеша разливать в чашки. Разговор с сеитом уже начался, хан был рассержен: — Нет-нет! Я не затем тебя позвал, святой сеит. Казна моя пуста, и денег на мечеть я пожаловать не могу. Лучше и не проси. Я беден, как дервиш из Конии. — Ты тень аллаха на земле. Никто другой святому делу... — А подданные наши? Где же правоверные казанцы? Мечети обветшали, а они... — Великий хан!— Сеит принял от слуги чашечку кофе.— Я от¬вечу упреком на упрек. А разве те, кто к нам пришли из Крыма, учению Магомета не следуют? Аллаху не молятся? А между тем никто на божий храм и медной таньги не бросил. И ты, прости меня, великий хан, в Казани третий раз, но хоть один кирпич в основание мечети ты положил? Коренные казанцы... — Вздорны твои упреки!—Хан вскочил с лавки, выплеснул остатки кофе на ковер.— «Коренные казанцы». Они не стоят кон¬чика моей нагайки. Я трижды покидал Бахчисарай, чтоб возве¬личить вашу вшивую Казань, и что же? Как только у стен поя¬вятся русские рати, твои коренные казанцы бьют им челом и просят на престол касимовского хана Шах-Али. Он выкормыш московского царя и, наверное, жрет свиное мясо, а его — на пра¬воверный трон. — Когда Шах-Али был ханом, он выстроил мечеть на берегу... — А я не буду! Кому я должен строить? Казанцам? Которые глядят на сторону Москвы? Которые хотят меня прирезать? — Казанцы себе на уме, великий. — Мой ум бессилен их понять. Я много думал... Что их влечет к Москве? Ведь там гяуры. За этим и позвал тебя, чтобы спросить. — Ответь мне, великий, откуда в домах казанских эмиров достаток? — Младенец это знает: от людей ясачных. — А всего же более — от торговли. Они — купцы, как и мно¬гие в Казани. А теперь вся торговля захирела. — Кто им мешает? — А с кем торговать? По Волге в сторону Москвы ты затворил двери, ни к нам, ни от нас купцы теперь не ездят... — А Крым, ногаи, тюменская орда? — Места эти дальние, опасные. Тебя не любят потому, что ты стал помехой торговле. — Так что ж они хотят?!—Хан вскочил снова.— Чтобы я по¬шел на поклон к урусам? Чтоб грыз свиное ухо? Скорее вспять потечет Волга! И ты, святой сеит, смеешь мне такие советы давать! Неслышно вошел слуга, тихо произнес: — Блистательная Сююмбике просит позволения. |
