—    Счастье повернулось к тебе спиной, мурза,— сказала Сю¬юмбике, когда Кучак вошел в покои царицы.

—    На все воля аллаха.

—    Давно разумом хана Сафы руководит шайтан, а не аллах. Он убьет тебя.

—    Не посмеет!

—    Хан слов на ветер не бросает. Если в Крыму узнают, что Горный край отошел к Москве, Сафе-Гирею не простят, и он твоей смертью смягчит удар на себя. Ты знаешь Сафу, ради трона он не пощадит родного отца. И тебе негде искать защиты.

—    К чему эти слова, благословенная?

—    Чтобы твоя голова осталась на плечах, Сафа должен умереть.

—    Это тебе не Бен-Али. Сафу не зарежешь, как барана, в его постели. Хан убьет меня или оставит в живых — это известно только всевышнему, а если мы лишим Сафу жизни, крымский хан наверняка снесет мою голову. Ведь я обязан охранять его священную жизнь.

—    Но ты хотел, чтобы Сафы не было в живых?

Помолчав, Кучак ответил:

—    Твой сын, маленький Утямыш, ведь тоже из рода Гиреев. Я согласен служить и ему. Но прежде должен умереть его отец Сафа и умереть не насильственной, а своей смертью. Только тогда в Крыму не будет беспокойства.

—    Сафа-Гирей умрет своей смертью,— твердо сказала Сююм¬бике.

—    О, это случится не скоро!

—    Это будет завтра утром, если ты захочешь.

—    Если аллаху будет угодно, чтобы Сафа умер завтра, то что я могу поделать? Пусть будет так.

—    Да свершится! Утром хан умрет...

Сафа-Гирей просыпался всегда рано. Он прежде всего прихо¬дил в нижнюю баню и купался в мраморном бассейне. Хан не любил нежить свое тело и воду наливал холодную. После купания выходил из бассейна, вставал на тростниковую циновку и растирал свое тело полотенцем докрасна. Потом слуга подавал ему чис¬тую одежду. Так было всегда, так начался день и в это утро.

Холодная, как лед, вода взбодрила хана, и он с наслаждением растирал тело, стоя на циновке. Вдруг кто-то резко дернул ци¬новку из-под ног, Сафа потерял равновесие и упал затылком на острый мраморный угол бассейна.

Около полудня в Крым четыре всадника повезли скорбную весть.

Похороны были пышные.

Казань на девять дней оделась в траур.

На десятый день ханом Казани стал двухлетний сын Сафы — Утямыш-Гирей.

На троне сидела Сююмбике.

Утямыш мог пока сидеть только на ее коленях.

Ровно через две недели в Свияжск прикатил Шигонька. Госу¬дарь Иван Васильевич прогнал его из Москвы спешно, ибо пись¬мом Шигалея и Аказа был весьма обеспокоен. Прослышав о приезде царского посланника к Шигалею, прибежал и Гришка Плещеев. Князь хоть и не показывал виду, но вину за собой чуял и гнева царского очень побаивался.

—     Грамоту привез?—спросили разом все трое.

—     Не привез,—ответил Шигонька.

—     Што я говорил!—торжественно крякнул князь.

—     А... почему?—спросил Аказ.

—     Потому как царь-государь большую вину на себя положить изволил за то, что до сей поры такой грамоты черемисам не дал. И повелел он тебе, Аказ, собрать посольство из полтыщи чело¬век и ехать в Москву, чтобы государь там мог не токмо вручить вам грамоту, но и одарить всех послов щедро.