—     Выживет? — с тревогой спросил Аказ.

—     Крови много потерял,— ответил Аптулат,— шевелить нель¬зя. Пусть в повозке полежит. Не умрет до рассвета — жить будет.

В хлопотах никто не заметил, как у ворот остановилась другая повозка. Двор был полон народу, около Ковяжа толпились жен¬щины, старики. О несчастье узнали в илеме, и люди все прибы¬вали. На Эрви никто не обратил внимания. Она поискала глазами в толпе Аказа, но не нашла. Около повозки причитали женщины. Сердце Эрви дрогнуло. Она пробилась сквозь плотные ряды лю¬дей, встала на ступицу колеса, поднялась над повозкой. Узнала Ковяжа... Как дым, рассеялись мечты о радостной встрече. Гляну¬ла на зажатый в руке вюргенчык, расправила и покрыла им скре¬щенные на груди руки Ковяжа...

Утром чуть свет Аказ ушел. Ночной ветер разогнал толстые дождевые облака, небо прояснилось, выглянуло яркое, по-осеннему холодное солнце.

Эрви, проводив мужа, вышла во двор. На дворе девушки длин¬ными пестами мяли в ступах волокно и пели монотонную, нескон¬чаемую песню-жалобу.

Эрви вспомнила вечерний разговор с мужем, и в груди шевель¬нулось что-то острое, и сердце заныло нестерпимой болью. Она снова вошла в кудо, села на шкуры, разостланные на нарах, за¬крыла лицо руками и безутешно заплакала. А со двора неслась тоскливая мелодия, Эрви подхватила ее, всхлипывая, запела:

Что здесь ходил любимый мой,

Я от черемухи узнала,

Что тяжело вздыхал порой,

Березка стройная сказала,

Что разлюбил меня друг мой,

Давно известно сердцу стало.

Любимый мой... Желанный мой...

Так бывает всегда. Запоет женщина песню, выльет в словах печаль-тоску — и станет немного легче. Смахнула с ресниц слезы и Эрви. Смахнула, подумала про себя, какая она несчастная. Была она самой красивой девушкой в своем краю, ей предсказывали большую и долгую любовь, и сама Эрви верила этому. Но вот про-ходит жизнь, а любви нет.

Сколько лет ждала она встречи с мужем! Думала ли, что будет она такой печальной? Сначала спасала Ковяжа, он на краю моги¬лы стоял. Какая уж тут радость. Потом Аказа спешно позвали в Свияжск. Пробыл он там больше недели, приехал, и снова ута¬щили его друзья в Пакманов илем — что-то там недоброе случи¬лось. Даже поговорить с мужем за это время как следует не пришлось. День и ночь полон дом чужих людей, как на постоялом дворе. То один ночует, то другой, а иногда по семь-восемь чело¬век вповалку на полу спят.

До Эрви нет никому дела. Аказ привык один жить, люди при¬выкли к тому, что он всегда один был—лезут к нему и днем, и ночью. Сначала она хотела хозяйством заняться, но Аказ сказал: «Отдыхай, работников без тебя найдется». Стала наряды, приве¬зенные из Казани, примерять — Аказ . велел эти обноски выбросить. Теперь принялась она вышивать мужу рубахи.

После полудня снова пошел мелкий, облажной дождь, и Аказ вернулся, весь вымокший до нитки. Попросил смену белья, пере¬оделся спешно и давай снова натягивать кафтан.

—     Куда ты? В такую непогодь посиди дома. Не вижу тебя неделями. Есть хочешь?

/

—     Мне не до еды. Топейка был?

—     Эшпай приходил — ушел.— Эрви развернула рубаху.— Ты посмотри, Аказ, какой я узор нашла. Хороший?

—     Да, да — хороший,— ответил Аказ, а на узор взглянул мельком.

—     Ты погляди. Я его вышила для тебя.

—     Мне до узоров ли сейчас, Эрви, и до нарядов ли? Весь Горный край теперь — моя забота. Я поесть как следует не ус¬певаю. Ем на бегу.