Эрви раскинула руки в стороны, подняла их и стала прощать¬ся с лесом.

—     Слушайте меня, мой лес, моя родная земля! Я не хочу, чтобы вы умылись кровыо моих людей. Скажи, земля, моему на¬роду, что я не могла сделать ему зла. Прощайте все и не думайте обо мне плохо.

Кровь колотилась в висках Эрви, лес шумел все сильнее. Ка¬залось, листья, касаясь друг друга, звенят, и звон этот заглуша¬ет все другие привычные звуки. В груди, будто свечка, вспыхнул

огонек, и язычок его пламени коснулся сердца. Вот оно вспыхну¬ло, окинулось пламенем.

—     О, как жжет в груди, трудно дышать! — простонала Эрви и, шатаясь, побрела по поляне. Дунул ветерок, и березка качнула приспущенные ветви в сторону Эрви, как будто послала ей свое прощение. А лес звенел множеством звуков, и все они входили в тело Эрви, заполняя, распирали его. Огонь полыхал в груди, го¬товый вот-вот вырваться наружу. Эрви разжала ладонь, выронила на траву склянку. Вспомнила Шемкуву и не то сказала, не то подумала: — Ты, злая старуха, говорила неправду. Я не покори¬лась мурзе... Нет! Я не стала рабой Сююмбике, я умираю свобод¬ной. Нет, нет — я не предала... Нет... Ой, во мне все горит! Огнем горит! — Эрви повернулась к березке и увидела свой платок. Шагнула к нему, но упала и, не в силах подняться, протянула дрожащие руки.

—     Я умираю, березка. Скажи Аказу... скажи ему...

Дальше Эрви не могла ничего сказать. Мгновенно погас огонь в груди, смолк лес. Сразу за тишиной в лес медленно стала вхо¬дить темнота, и все покрылось мраком. Только светлел в глазах развеваемый ветром платок, потом погас и этот последний луч, который связывал Эрви с миром.

А пир на поляне в самом разгаре. Хмельное пьют, песни поют.

—     А теперь, государь, пляску черемисских воинов посмотри,— сказал Топейка и взял у Аказа гусли.

Какая это была пляска!

Аказ вышел на полянку, взмахнул саблей — и выскочили с двух сторон, обнявшись за плечи и чуть склонившись, две сотни воинов. Аказ красивым и легким движением бросил саблю в нож¬ны, раскинул руки, воины рванулись к нему слева и справа и по¬шли по кругу. За пляской трудно было уследить. Это был ураган движений: воины то изображали в пляске охоту на зверя, то, вы¬хватив сабли, набегали друг на друга, будто в схватке.

Сыпалась дробь барабанов, над поляной взвивалась пыль от этой огненной пляски.

Царь распотешился донельзя, даже бояре, вначале погляды¬вавшие на хозяев с брезгливыми ужимками, теперь смотрели, ра¬зинув рты. Иные притопывали ногами, а Курбский-князь так увлекся, что, забыв все на свете, бил в ладоши и приговаривал:

—     Ай-жги! Ай-жги! Ай-жги!

—     Ну, князюшка-батюшка, удивил ты меня! — смеясь, говорил Иван Акпарсу после пляски.— Вот тебе и Седой барс. Да ты лю¬бого молодого за пояс заткнешь, если так плясать можешь. Ей богу. подобного не видывал.—Посмотрев на Ирину, Иван про¬изнес: — А ты, сиротинушка, гостю, видно, не рада?

—     Прости, великий государь,— плясать не умею. И негде было

учиться. В монастыре не больно-то напляшешься. Позволь, спою

тебе?

— Спой, Ириница, песни наши я зело люблю.

Ирина поглядела на Аказа, тот присел с нею рядом, приго¬товился играть.

Голосом тихим, чуть-чуть грудным, Ирина запела:

У водного отца-батюшки,

У моей голубки-матушки Я чесала свои волосы У окна светлицы-горницы.