— Ты не задумывалась, что ему понадобится профессиональная медицинская помощь.

— Я не решусь на это, — прошептала она. — Подобное не могу предложить даже я. Это огромный моральный кризис в его жизни. Я не могу говорить об этом, как о болезни. По крайней мере, пока. Возможно, если ты вернешься для того, чтобы убедить его, что все это обман, Джек постепенно избавится от своей навязчивой идеи. Ты сделаешь это?

— Ширли, я сделаю все, что в моих силах.

Она вдруг бросилась ко мне. Ее лицо уткнулось в углубление между моей щекой и плечом, ее грудь, ощутимая сквозь тонкую материю, прижалась к моей груди, а пальцы судорожно цеплялись за мою спину. Она рыдала, сотрясаясь всем телом. Я покрепче обнял ее, но вскоре мягко отстранил, потому что тоже начал трястись, но по другой причине.

Через час я уже ехал по грязной дороге, направляясь в Таксон, где меня поджидал транспортатор до Калифорнии.

Я добрался до Ирвина в сумерках. Нажав на кнопку на дверной панели, я открыл дом. В нем пахло сыростью, как в могиле, потому что в течение трех недель он был закупорен. Знакомый беспорядок из раскиданных повсюду бумаг и катушек успокоил меня. Я вошел как раз тогда, когда начался легкий дождь. Бродя но комнатам, я чувствовал себя так, как в последний день лета. Я снова был один, праздники закончились. Яркость Аризоны сменилась туманным мраком калифорнийской зимы. Я не надеялся найти здесь Ширли, носящуюся по дому подобно эльфу, или Джека, раскручивающего сложную идею. Грусть от возвращения домой на этот раз была глубже, потому что я лишился сильного и стойкого Джека, от которого на протяжении стольких лет зависел, а его место занял незнакомый встревоженный человек, терзаемый сомнениями. Даже златокудрая Ширли из богини превратилась в обеспокоенную жену. Я приезжал к ним с израненной душой, а возвращался домой исцеленным, но этот визит мне дорого стоил.

Я выключил затемнители и выглянул, чтобы полюбоваться на волновавшуюся поверхность Тихого океана, на красноватую полосу берега, на белые клубы тумана, покрывавшего изогнутые сосны, которые росли там, где песок переходил в почву. Затхлость в комнате сменилась смолистым сонным воздухом, поступавшим через вентиляционные отверстия. Тысячи крошечных громкоговорителей сплели для меня мелодию Баха. Я позволил себе выпить немножко коньяку. Какое-то время я сидел, делая маленькие глотки и вслушиваясь в музыкальный фон, окруживший меня. Постепенно на меня опускалось своего рода умиротворение.

Утром меня ждала работа. Друзья переживали душевные страдания. Мир сотрясался от культа апокалипсиса, и теперь еще появился самозваный посланник из будущего. По земле всегда бродили лживые пророки. Люди всегда мучились, пытаясь решить свои проблемы. Добро всегда сеялось с разрушающими надежды сомнениями и суматохами. Ничего нового. Мне не стоило жалеть себя. Я подумал, что в жизни всегда возникают трудности, и ты делаешь все возможное, чтобы успешно преодолеть их. Великолепно. Пусть наступает утро.

Спустя некоторое время я вспомнил, что надо подключить видеотелефон. И это было ошибкой.

Весь служебный персонал знает, что я вне коммуникации, когда нахожусь в Аризоне. Все звонки поступали на линию секретаря, и она разбиралась с ними так, как считала необходимым, никогда не консультируясь со мной. Но если звонок был важным, она записывала его в память моего домашнего телефона, чтобы по возвращению я мог сразу же узнать о нем. Как только я подключил ВТ, вспыхнули огоньки памяти, заиграла музыка, и я автоматически нажал на включение. На экране появилось длинное лицо моего секретаря.

— Доктор Гафилд, я звоню пятого января. Вам несколько раз звонил Санфорд Кларик из Белого дома. Мистеру Кларику надо было срочно переговорить с вами и он настаивал, чтобы его связали с Аризоной. Он слишком наезжал на меня. Когда я в конце концов рассердилась и заявила, что вас нельзя беспокоить, он попросил, чтобы вы позвонили в Белый дом как можно поскорее, можно даже ночью.