Стая растворилась в чаще также незаметно, как возникла. Иввани непроизвольно затряслась.

К ужину следующего дня Раду играючи завалил лань и теперь тащил её, закинув через плечо.

Иввани смотрела на весь этот мир в необъятном ужасе немого восторга. Ореховые глазенки блестели огнем, щечки алели от ежечасных открытий в, казалось бы, унылом, однообразном времяпрепровождении в лесу.

На Раду Иввани теперь смотрела вовсе с какой то долей богобоязненности. И когда громадина с легкостью бросил молодую олениху на землю, непроизвольно вздрогнула.

– Сегодня на ужин будет великолепное жаркое, – предвкушая, посмаковал мужчина. Иввани перевела тревожный взгляд с Раду на убитую лань у сапог телохранителя, залитых её же кровью.

Бансабира временами поглядывала на сестру. Иввани всерьез старалась все схватывать, учиться, казаться взрослой. Но, как ни посмотри, она была просто девочкой, чуть более повзрослевшей, но такой же чистой и невинной, как все предыдущие годы жизни. И обращались с ней в этом походе соответственно: снисходительно, но властно.

В груди Бансабиры вдруг немыслимо сжалось от осознания, что её придется отдать Дайхатту. Аймар – горячий мужчина, напористый и решительный. Он хорошо знает, что делать с женщинами и не станет слушать никакие мольбы и протесты. Дай Шиада, Иввани сможет разделить с ним удовольствие близости.

Бансабира поднялась с бревна, на котором сидела:

– Займись мясом, я помогу, – обратилась к Раду.

Тот принялся свежевать тушу, пока Бансабира чиркала кресалом, высекая искру на месте для костровища. Она сложила в кучку трут и, когда он схватился, набросала поверх хвороста. Кто то из «меднотелых» еще днем добыл приличных поленьев, и теперь Бану побросала их поверх занявшегося пламени. Дрова были сырыми, так что едкий серый дым вскоре клубами разошёлся во все стороны.

– Я бы еще, конечно, отведал медвежатины, – обмолвился перед ужином Раду, делая продольный надрез по шкуре животного. – Или хотя бы росомахи.

– Или обоих, – поддержал Маджрух.

– А, по моему, лучше есть поменьше, – не удержался Атам, косясь на Маджруха, и все посмеялись. О смерти закадычного друга Ри Маджрух, набравший в весе за последний год еще немного, пока не знал.

– Благородный олень самый вкусный, – заметил Шухран, подсаживаясь рядом с Иввани. – Впрочем, если будем у Бугута долго, можем действительно там поохотиться на северных оленей и моржей, если вы не против, тану.

Бансабира пожала плечами: отчего нет. Иввани загорелась пуще прежнего: и почему она только столько времени просидела взаперти! Сколько же всего интересного, оказывается, есть в землях, где она родилась. Сколько всего можно попробовать, увидеть, узнать!

Правда, когда Раду опытной рукой залез убитой лани в брюхо по локоть, вынимая требуху, знать о мире Иввани всерьез захотелось поменьше. Она зажала рот рукой, чтобы ненароком не опорожнить пустой к вечеру желудок, и спряталась в шатре.

Тушу натерли запасенной солью и найденными в лесу пряными травами. Шухран смастерил вертел, и вскоре, плавясь в огне, затрещал подкожный жир оленихи, а следом по лесу разнесся удивительный аромат жареного мяса. Атам принес брусничных ягод и листьев, и, закончив с блюдом, к мясу накипятили вкусный горячий отвар, от которого к ночи все немного пошатывались. Состояние от напитка было расслабленным, и, поскольку никто не желал сидеть до рассвета в дозоре, хотя сторожевое охранение было жизненно необходимо, Шухран предложил тянуть жребий.

«Меднотелых» Атама, Гиата и Ланса Раду, смеясь, обозвал неудачниками.

* * *

На другой день лес был покинут почти с тоской, и настало время подниматься в горы, неминуемо приближаясь к бесконечным, насколько хватает глаз, ледяным шапкам.

Исполненные смоляными ароматами леса и холмы оставались позади.