Проходили недалеко от наблюдательных башен, и Бансабира отправляла кого нибудь из «меднотелых», чтобы отдать приказ: передавать огнем сигнал, когда здесь будет проезжать Дайхатт или Этер.

Еще позже извитые горами и реками тропы, сменились высоченными фьордами. Днем было достаточно тепло, и все под ногами таяло, но за ночь промерзало заново и утром путники всегда, шатаясь, как пьяные, скользили по гололедице. Приходилось снижать темп движения, чтобы ненароком лошади не оскользнулись подковами, и сами путники вместе с конями не сиганули по наклонной в Северное море, пробивавшее себе путь внутрь континента.

К владениям Бугута они вышли далеко за полдень. Иввани, впервые в жизни начавшая понимать, что значит быть северянкой, окоченевшими пальцами прикрыла лицо жестом, в котором с трудом можно было признать счастье. К холодам ей было не привыкать – но разве что в стенах протопленного замка и в уюте нескольких шерстяных одеял. К подобному переходу девочка оказалась неподготовленной и отчаянно нуждалась в отдыхе. Впрочем, Бансабира не могла упрекнуть сестру ни в чем: неизвестно, как она сама бы в тринадцать лет перенесла подобное испытание. А Иввани, надо отдать ей должное, не пожаловалась ни разу.

Одного из «меднотелых» Раду послал вперед еще с ночного бивака – предупредить Бугута о гостях. Поэтому, когда путники достигли широких ворот крепостной стены, опиравшихся на каменные арки, подъемный мост уже был опущен.

Бугуту перепала хорошая, добротная крепость. Когда развеялся утренний туман, она сделалась отчетливо видна: защищенная с двух сторон утесами, и еще с одной – горной рекой, с массивным донжоном и древними каменными изваяниями в основании тяжелых высоких дверей. В отличие от столицы и других южных городов, которые в ходе Бойни доводилось видеть Бансабире, северные обители отличались большей чистотой. Поселение за стенами и вокруг донжона было перевито широкими мощенными, выбеленными снегом улицами. В летние дни он обычно таял, к вечеру застывал. Потом за ночь влажный из за близости реки и Северного моря воздух, снова опадал на землю мягким белым покровом. Холодный ветер с реки и гор быстро выдувал запах нечистот, а наличие обрывных утесов позволяло наладить системы слива отходов так, чтобы с рекой в море уходило все ненужное.

Когда то Ном посоветовал Бансабире прочистить тут голову. Не зря она послушалась, корабел знал, о чем говорил. А особенно он любил повторять, что Северное море – самое огромное, что он видел когда либо. Бансабира не знала, правда ли это, но уже с наслаждением предвкушала момент, когда снова взберется на мыс и будет разглядываться безбрежную кристально сапфировую даль.

Во дворе замка Бансабиру с сопровождением встретил Бугут в компании своих людей. Весь он похорошел, насколько было возможно: чуть побледнел кожей в отсутствии палящего южного солнца, не раздобрел и не постарел ни на день. Казалось, даже наоборот: будто разгладились какие то из морщин, посвежело лицо, зажглись, заблестели темные глаза. Он чувствовал себя немного неловко и чуть сконфуженно, раскланиваясь перед таншей и её кузиной – и все же чувствовал себя польщенным.

– Воистину, тану, это такая радость, что вы приехали.

Он был искренен. Честный, открытый, скорый больше на дело, чем на слово, Бугут всерьез испытывал к Бану теплые чувства верного подданного и гордился собственным положением. Ему это было понятно: в годы войны он по честному выполнял всю работу и тащил любую ношу, как бы непомерно тяжела та ни была. Так что, когда пришел срок до наград, Бансабира ничего не забыла. Со временем командир перевез в пожалованную крепость родителей и вдовую сестру с детьми. Из урочища, как и из всех провинций танаара, Бану регулярно доносили известия люди, проверенные временем и Бойней, но на вновь назначенного правителя крепости в сердце Акдая жалоб практически не поступало.