Явятся на роскошный запах горячего прогревающего супа из китовьих плавников, на запах жаркого из забитого вчера тюленя. На аромат горячего вина, приправленного специями, на привоз которых танша никогда не скупилась. А теперь и тан помогал, как мог.

Сказителям, которые пели охотничий молебн тоже отвели высокие места – по левую сторону от стола старосты. Здесь непринято было звать их жрецами, но Бансабира, глядя на них, все чаще вспоминала друида Таланара из своей далекой юности, понимая, что эти сказители смыслят в Богах не меньше, чем он – и больше, чем все остальные.

Девушки из усадьбы разносили блюда с едой, кубки с напитком. Повсюду вдоль стен зажигали лампы и факелы на китовьем жиру. Они коптели, отчего стены залы давно почернели, и уже, кажется, лет двести никто не пытался их выскоблить. Но они грели вместе с жаровнями, погружая комнату в потрескивающий удушливо уютный полумрак, который здесь был дорог, как нигде, едва вспомнишь, что за дверью ночью опять заметет вьюга.

Таны спустились еще до того, как вся еда появилась на столах. Однако их не ждали: раньше, в дни первой совместной охоты, было дико начать ужин, не дожидаясь хозяев двух танааров, которые, как теперь знали все, однажды станут единым. Но Бану почти сразу заявила, что для тех, кто выжил в борьбе с морем, не самая лучшая благодарность – ждать возле еды, изнывая от голода, только потому, что она «не умеет переодеваться быстрее».

Со временем статная Аргерль предложила очевидное решение этой проблемы, и все нашли его уместным. Вскоре такие встречи после охоты окончательно приобрели домашний характер.

Моряки скидывали плащи, стягивали сапоги, закатывали штанины, рассаживаясь за столы боком, чтобы можно было вытянуть затекшие ноги ступнями к жаровням, и как следует отогреться. Единственное, на чем непременно настаивали хозяева усадьбы, чтобы сапоги китобои стаскивали в боковой комнатенке от главной трапезной залы и мыли ноги в горячей воде. А то были случаи, смеялась как то Аргерль, когда люди «от этих раздвательств в обморок падали».

Кхассав, которого с Таиром пригласили за столы среди малоопытных китобоев, разинул рот, увидев, как Сагромах заявился в зал только в штанах, а Бану – в полотняной тунике до щиколоток с боковыми разрезами выше, чем до колена, чтобы удобно было и ходить, и сидеть. Её чуть потемневшие от влаги и сумрака волосы явно были недавно вымыты, но уже потихоньку подсыхали и висели растрепано. А глаза… Не обладая по настоящему выразительной красотой, Бансабира отличалась невиданной магией обаяния и аурой доверительного почтения. Даже Кхассав, государь, как ни старался, не смог это отрицать.

Девушки, наконец, закончили с разносом еды и горячего вина и расселись рядом с мужчинами. Комнату заполнили многочисленные запахи, чадящие ароматы, потрескивание факелов, мягкий гул голосов. Харо, один из капитанов с примыкающих к владениям Бану северных островов, сегодня особенно отличился, и теперь пожинал свою долю похвал. Одна из девушек усадьбы, Анаис, разливала прогретое вино, сидя за столом, и поглядывала на Харо с интересом. Она ему тоже приглянулась, и теперь Харо казалось, что в этом году вылазка за китами вместе с танами принесла ему особенную удачу. Анаис была крепкой, рослой, с белоснежными, как склоны Астахира, зубами и светлыми, как молодая пшеница, волосами, струящимися почти до ягодиц. Она прямо разворачивала плечи, держалась уверенно, а её руки явно знавали и котел, и меч. Ладная, хозяйственная, воинственная – чего еще желать от женщины, которую хочешь видеть в своем доме? Харо знал наверняка, что вступит с Анаис в связь еще до следующего выхода на кита. И знал, что в этот раз покинет усадьбу Геда женатым человеком.

Время от времени Кхассав стал замечать, как весело болтает Сагромах с какой то рыжей незнакомкой, и Бану это отчего то совсем не смущает.