Кхассав отвел глаза.

Бьё Водяной Бык, полного имени которого никто не знал или не помнил, прибывший с островов, входящих в подданство Маатхаса, вместе с двумя братьями, тремя зятьями и сестрой, что то увлеченно рассказывал мужчинам и женщинам за столом. Это был бывалый китобой с плечами, на которые вместо воротника можно было кинуть взрослого северного оленя. Сейчас, разгорячившись от вина, тепла, хороших шуток и приятной компании, Бьё скинул рубаху, обнажая гранитные мускулы.

Арл был похож на Бьё чертами и густой щетиной, но превосходил старшего брата в росте, уступал в плечах, а темные отросшие волосы носил хвостом.

Благородная Дагди, дочь старого морского волка с островов, который не мог в силу возраста участвовать в охотах, его кровь и наследница, выпив третий кубок вина, завалилась на Арла плечом. Тот заботливо приобнял.

В охоте Дагди была несравненным гарпунёром: била без пушек, с одного броска обычно попадая киту в глаз, в подреберье, в легкое. Но сейчас эта складно скроенная молодая женщина чуть старше двадцати весело хихикала над чем то, что рассказывал Бьё. Арл смотрел на Дагди с нежностью и в какой то момент будто случайно чуть отклонился, смеясь над шуткой брата. Дагди свалилась головой ему на колени. Замерла, напрягаясь. Но Арл осторожно, почти робко провел по тяжелым распущенным волосам цвета густого меда. Потом еще раз, задев большим пальцем складку на лбу. И Дагди заметно расслабилась.

Присматриваясь к ней, Кхассав понял, что именно с этой женщиной Бансабира обнималась на берегу.

Приличия за ужином в главной зале не переходили никогда, но скрываться от собственных привязанностей было глупо. Битвы с природой примиряют людей, объясняя, как дорого всякое мгновение радости, и научая, что, если человек хочет быть счастливым, достаточно им быть.

Кхассав смотрел на это все едва ли не с благоговением и первобытным трепетом. Он привык к излишней, пресыщенной роскоши мирассийских борделей, на один из которых сделал похожим столичный дворец. Он привык к охране из самых разномастных бойцов со всей южной полосы Этана. Он привык распоряжаться людьми и деньгами, на которых не скупились ни его мать, ни когда то дед. Он привык отдавать приказы о казни и о помиловании. Он привык обнаруживать какие то бесконечные междоусобицы промеж своих жен – земной и водными, между матерью и остальной родней, между приближенными, рвущими его одеяло на куски – каждый на себя. Он привык слышать за версту ложь, читать за изысканной вежливостью и угрозы, и лесть.

Но он не привык видеть среди людей естественность, открытость и такие вот отношения, которых ему никогда не узнать, не постичь, не создать и частью которых не стать, сколь ни лезь из себя вон!

Товарищество.

Преданность.

Порядочность.

Честность и в любви, и в ненависти.

Он обводил глазами северян и понимал, что здесь и сейчас никто не забывает о статусе Сагромаха и Бану, Геда и Аргерль. И он понимал, что сейчас и здесь нет ни тана с тану, ни старосты с женой, ни пурпурных, ни лазурных, ни островитян, ни «астахирцев». Они были северяне – готовые мгновенно убить любого, кто обидел бы их соседа справа или соседа слева, или сидящего напротив, или за спиной, или вообще в другом конце гостиной. Они были северяне – одинаково сильные и бескомпромиссные во всем, что касалось чести.

Он посмотрел на Бансабиру. Её волосы просохли. Вина она выпила совсем чуточку, в начале, чтобы согреться быстрей, но в остальном обходилась теплым воздухом залы и объятием Сагромаха, который полвечера обнимал жену то за талию, то за бедро.

Бансабира Изящная.

Джайя не стоит не то, что десятой – даже сотой доли её достоинств.

Пышногрудая Аргерль, которой в этом году минуло сорок, поглядела на Геда – мужчину лишь немного старше Сагромаха, черты которого смутно напоминали Бану отца.