Сагромах рыкнул: она же ударилась спиной о борт сегодня, там наверняка приличный синяк! Он попытался открыть рот и что то сказать, но Бану тут же качнула головой, прижалась плотней. Она любила мощь его рук. Маатхасу самому нравилось показывать, с какой легкостью он может взвалить на себя её ношу – и вынести всю. С тех пор, как он в их первую ночь обвинил всех мужчин, с которыми Бану имела дело прежде, в никчемности и слабости, он делал все, что мог, чтобы она верила: в нем достаточно сил, чтобы в любую бурю стоять впереди неё.

Сагромах целовал Бансабиру, как одержимый. Ненадолго отстранялся от губ, утыкаясь лицом в шею, позволяя Бану ерошить его волосы, улыбаться в них. Он жадно вдыхал потрясающий, родной аромат тела; руки прошлись по бедрам, охватывая властно, сошлись на ягодицах. На крепких, упругих ягодицах, пьяный от наслаждения подумал Сагромах. Боковые разрезы туники сейчас оказались как никогда кстати, позволяя мужчине быстрее задрать подол, обжечь и обжечься об обнаженную кожу.

– Са, – горячим облаком доверия выдохнула Бану у самого уха. Сагромаха встряхнуло.

Окрыленный, взволнованный, Маатхас потянул руки вверх, стаскивая с Бану одеяние. Сбросил в сторону. Прижался губами к ключицам, накрыл одной рукой грудь – округлую, не вскормившую ни одного ребенка – другой продолжал поддерживать женщину под спину. Повалил на пол и сорвался окончательно.

Она забыла стыд еще в самом начале их брака. Она забыла смущение за свои шрамы и несовершенства. Она давно забыла все, что было до него.

* * *

Кхассав стоял и хватал воздух ртом от напряжения в собственном теле. Сагромах перед его глазами владел грозной Матерью лагерей, доводя Бану до исступления и сам доходя до того же, то возвышаясь над белоснежным распластанным телом, то чуть наклоняясь, чтобы охватить пальцами тонкую женскую шею, то усаживая к себе на колени.

– Чего? – раздался над ухом Кхассава смешливый бас. Тот вздрогнул, оглянулся. Перед ним стояли Бьё Водяной Бык и Арл с проснувшейся Дагди. Кхассав понял, что краснеет до ушей. Так, как не краснел даже когда был мальчишкой.

Хотя, замерев у двери в главную залу, Кхассав понимал, к чему все идет, он так и не ушел. И сейчас тело естественным образом реагировало на то, чему он по доброй воле стал свидетелем.

– Чужое счастье спать мешает? – спросил Арл. Сейчас Кхассав видел, что Арл много выше его самого, и Дагди, которую он обнимал за талию, достает северянину до подбородка.

Заметив его замешательство, громадный Бьё гулко загоготал, треснул Кхассава по сопатке, понятия не имея, что это за тип, и, тут же поймав голову рамана в захват, потащил от двери на улицу.

– Пойдем отсюда. Пусть таны уединятся.

Дагди по дороге швырнула ему плащ, подбитый горностаем. Несколько таких плащей всегда висело в проходной, чтобы всегда можно было наскоро выйти на улицу.

Как ни пытался Кхассав отнекаться, слушать его никто не стал, и Бьё с Арлом под две руки в конечном счете выволокли гостя на воздух. Но не к парадному крыльцу, а на небольшую веранду на заднем дворе. Здесь тоже горела жаровня, и было не настолько безумно холодно, как Кхассав опасался.

– Ну? – неопределенно спросил Арл, усаживаясь на скамейку рядом с Кхассавом. Бьё сел по другую сторону от южанина. Дагди попыталась сесть рядом с Арлом, но тот поймал девушку за талию и усадил к себе на колени.

– Холодно, – объяснил Арл. – Тебе еще рожать наших детей.

Дагди толкнула его в плечо открытой ладонью совсем легко – слазить с теплых мужских колен совсем не хотелось.

Кхассав нахмурился: кажется, за ужином Арл едва проявил интерес, а разговор уже о детях?

– Сначала уговори моего отца, – отозвалась девушка.

– Уговорю, вот увидишь, – весело пообещал Арл, но и Бьё, и Кхассав чувствовали, насколько он серьезен.