|
Не останавливаясь, он говорил тревожным и трескучим голосом: -- Жизнь становится дороже, оттого и люди злее. Говядина второй сорт -- четырнадцать копеек фунт, хлеб опять стал две с половиной... Порою входили арестанты, серые, однообразные, в тяжелых кожаных башмаках. Входя в полутемную комнату, они мигали глазами. У одного на ногах звенели кандалы. Все было странно спокойно и неприятно просто. Казалось, что все издавна привыкли, сжились со своим положением; одни -- спокойно сидят, другие -- лениво караулят, третьи -- аккуратно и устало посещают заключенных. Сердце матери дрожало дрожью нетерпения, она недоуменно смотрела на все вокруг, удивленная этой тяжелой простотой. Рядом с Власовой сидела маленькая старушка, лицо у нее было сморщенное, а глаза молодые. Повертывая тонкую шею, она вслушивалась в разговор и смотрела на всех странно задорно. -- У вас кто здесь? -- тихо спросила ее Власова. -- Сын. Студент, -- ответила старушка громко и быстро. -- А у вас? -- Тоже сын. Рабочий. -- Как фамилия? -- Власов. -- Не слыхала. Давно сидит? -- Седьмую неделю... -- А мой -- десятый месяц! -- сказала старушка, и в голосе ее Власова почувствовала что-то странное, похожее на гордость. -- Да, да! -- быстро говорил лысый старичок. -- Терпение исчезает... Все раздражаются, все кричат, все возрастает в цене. А люди, сообразно сему, дешевеют. Примиряющих голосов не слышно. -- Совершенно верно! -- сказал военный. -- Безобразие! Нужно, чтобы раздался наконец твердый голос -- молчать! Вот что нужно. Твердый голос. Разговор стал общим, оживленным. Каждый торопился сказать свое мнение о жизни, но все говорили вполголоса, и во всех мать чувствовала что-то чужое ей. Дома говорили иначе, понятнее, проще и громче. Толстый надзиратель с квадратной рыжей бородой крикнул ее фамилию, оглянул ее с ног до головы и, прихрамывая, пошел, сказав ей: -- Иди за мной... Она шагала, и ей хотелось толкнуть в спину надзирателя, чтобы он шел быстрее. В маленькой комнате стоял Павел, улыбался, протягивал руку. Мать схватила ее, засмеялась, часто мигая глазами, и, не находя слов, тихо говорила: -- Здравствуй... здравствуй... -- Да ты успокойся, мама! -- пожимая ее руку, говорил Павел. -- Ничего. -- Мать! -- вздохнув, сказал надзиратель. -- Между прочим, разойдитесь, -- чтобы между вами было расстояние... И громко зевнул. Павел спрашивал ее о здоровье, о доме... Она ждала каких-то других вопросов, искала их в глазах сына и не находила. Он, как всегда, был спокоен, только лицо побледнело да глаза как будто стали больше. -- Саша кланяется! -- сказала она. У Павла дрогнули веки, лицо стало мягче, он улыбнулся. Острая горечь щипнула сердце матери. -- Скоро ли выпустят они тебя! -- заговорила она с обидой и раздражением. -- За что посадили? Ведь вот бумажки эти опять появились. |
