|
.. Глаза у Павла радостно блеснули. -- Опять? -- быстро спросил он. -- Об этих делах запрещено говорить! -- лениво заявил надзиратель. -- Можно только о семейном... -- А это разве не семейное? -- возразила мать. -- Уж я не знаю. Только -- запрещается, -- равнодушно настаивал надзиратель. -- Говори, мама, о семейном, -- сказал Павел. -- Что ты делаешь? Она, чувствуя в себе какой-то молодой задор, ответила: -- Ношу на фабрику все это... Остановилась и, улыбаясь, продолжала: -- Щи, кашу, всякую Марьину стряпню и прочую пищу -- Павел понял. Лицо у него задрожало от сдерживаемого смеха, он взбил волосы и ласково, голосом, какого она еще не слышала от него, сказал: -- Хорошо, что у тебя дело есть, -- не скучаешь! -- А когда листки-то эти появились, меня тоже обыскивать стали! -- не без хвастовства заявила она. -- Опять про это! -- сказал надзиратель, обижаясь. -- Я говорю -- нельзя! Человека лишили воли, чтобы он ничего не знал, а ты -- свое! Надо понимать, чего нельзя. -- Ну, оставь, мама! -- сказал Павел. -- Матвей Иванович хороший человек, не надо его сердить. Мы с ним живем дружно. Он сегодня случайно при свидании -- обыкновенно присутствует помощник начальника. -- Окончилось свидание! -- заявил надзиратель, глядя на часы. -- Ну, спасибо, мама! -- сказал Павел. -- Спасибо, голубушка. Ты -- не беспокойся. Скоро меня выпустят... Он крепко обнял ее, поцеловал, и, растроганная этим, счастливая, она заплакала. -- Расходитесь! -- сказал надзиратель и, провожая мать, забормотал: -- Не плачь, -- выпустят! Всех выпускают... Тесно стало... Дома она говорила хохлу, широко улыбаясь и оживленно двигая бровями: -- Ловко я ему сказала, -- понял он! И грустно вздохнула. -- Понял! А то бы не приласкал бы, -- никогда он этого не делал! -- Эх, вы! -- засмеялся хохол. -- Кто чего ищет, а мать -- всегда ласки... -- Нет, Андрюша, -- люди-то, я говорю! -- вдруг с удивлением воскликнула она. -- Ведь как привыкли! Оторвали от них детей, посадили в тюрьму, а они ничего, пришли, сидят, ждут, разговаривают, -- а? Уж если образованные так привыкают, что же говорить о черном-то народе?.. -- Это понятно, -- сказал хохол со своей усмешкой, -- к ним закон все-таки ласковее, чем к нам, и нужды они в нем имеют больше, чем мы. Так что, когда он их по лбу стукает, они хоть и морщатся, да не очень. Своя палка -- легче бьет... XX Однажды вечером мать сидела у стола, вязала носки, а хохол читал вслух книгу о восстании римских рабов; кто-то сильно постучался, и, когда хохол отпер дверь, вошел Весовщиков с узелком под мышкой, в шапке, сдвинутой на затылок, по колена забрызганный грязью. -- Иду -- вижу у вас огонь. Зашел поздороваться. Прямо из тюрьмы! -- объявил он странным голосом и, схватив руку Власовой, сильно потряс ее, говоря: -- Павел кланяется. |
