Наконец юноша перевалился через край третьего яруса, отдышался, обвязал веревку вокруг стойки и сбросил конец вниз.

— Давай!

Снизу донеслось нечто неразборчивое, но по интонации крайне содержательное.

Дугбаг лез долго, мучительно и попутно комментируя каждый очередной дециметр, ругаясь на вообще все. От высоты лесов в частности, строительной отрасли Империи в целом, а также лично Эртана Эгобара, его происхождения, привычек и дальнейшей судьбы.

А еще на середине пути под ним треснула доска.

Хотя это была даже не доска, а обрезок, брошенный кем-то поперек между ярусами. Дугбаг успел поставить на него ногу ровно за секунду до того, как обрезок с сухим щелчком переломился надвое.

Потомок дворфов ухнул вниз.

Веревка дернулась, зашипела о стойку, и Эртан, вцепившийся в нее обеими руками, проехал по настилу на полметра вперед, ободрав колени. Внизу в известь гулко плюхнулись обломки доски.

Дугбаг повис безвольной куклой.

— Держу! — прохрипел Эрт. — Даг, я держу!

Веревка резала ладони. Друг весил, для полукровки матабар, немного, килограммов семьдесят, может, чуть больше, вот только семьдесят килограммов, повисшие на голых руках, ощущались несколько иначе.

Эртан уперся подошвами в стойку, откинулся всем корпусом назад и потянул.

Раз.

Веревка обожгла ладонь.

Два.

Очередная вспышка пламени рассекла кожу, а вместе с ней и сознание. Плечи заныли, лопатки свело, а где-то в предплечьях начало противно жечь.

Три.

Над краем настила показались пальцы Дугбага, и Эртан, бросив веревку, метнулся вперед. Он схватил друга одновременно за запястье и за шиворот робы, и одним рывком выволок наверх, повалившись вместе с ним на доски.

Какое-то время они оба просто молча лежали и смотрели на темное, усыпанное звездами небо. Сюда, на край города, не дотягивалось световое загрязнение, с каждым месяцем откусывавшее у звезд все новый кусок.

— Я, — сказал наконец Дугбаг куда-то в настил, — обмочился.

— Не ври.

— Я почти обмочился. Это тоже считается.

— Все равно не согласен.

— У меня, между прочим, дед в шахте работал. Под землей. Понимаешь? Под! Мои предки специально выбрали направление вниз, чтобы больше никогда не оказываться там, где я только что находился!

— Тише ты.

— Да иди ты в задницу, Эрти. Я еще не договор…

И тут наверху, на четвертом ярусе, скрипнули доски.

Оба замерли.

По настилу прямо над их головами кто-то шел. И вместе с неторопливыми шагами по щелям между досками пополз желтый свет.

Видимо, ночной сторож, вооруженный масляной лампой и, судя по звуку, алюминиевой кружкой, решил проверить, что за шум.

Эрт прижал ладонь ко рту Дугбага прежде, чем тот успел вдохнуть.

Свет влажной улиткой полз по их лицам широкими полосками. Сторож остановился прямо над ними, поставил кружку, зевнул так, что было слышно, как у него хрустнула челюсть, и завозился, устраиваясь у стойки.

Он собирался покурить.

Да сколько можно⁈

Эртан лежал не дыша и вдруг понял, что смотрит на собственную руку. Веревка, которую он так небрежно отбросил, лежала поперек настила и свисала вниз, так что любой, кто глянул бы с четвертого яруса вбок, сразу бы увидел ее.

Он потянулся и очень медленно, сантиметр за сантиметром, начал подтягивать конец к себе.

Наверху чиркнула спичка.

Веревка, как назло, постоянно за что-то цеплялась. Эрти то и дело аккуратно дергал ее, чувствуя, как по виску ползет капля пота.

Спичка погасла. Чиркнула вторая.

Последний метр веревки скользнул на настил и свернулся у Эртана в ладонях.

А в ту же секунду из-под четвертого яруса, оттуда, где под балками темнело гнездо, с оглушительным хлопаньем сорвались голуби.