– Вы ни на кого не похожи. Колдун? Ясновидящий? Бродяга? Разбойник? Заговорщик? Может быть, вы еретик?

    – Я рыцарь из старой, обедневшей, но почтенной католической семьи, – повторил Хелот. – Все дело в том, что я именно тот, за кого себя выдаю, и совершенно не тот, за кого меня принимают…

    – Так вы не сердитесь?

    – За что? За Алькасара? Вы сделали то, что должны были сделать. Он унизил вас, он ваш враг. Бог знает, почему в Гнилухе он не перерезал вам горло в тот самый миг, как последний стражник скрылся за поворотом. Думаю, он просто торопился и забыл о вас.

    – Как – забыл? – От растерянности Греттир даже выронил вертел.

    – Очень просто. Он не такой, как вы или я. Он дикарь и варвар. И Дианора любит его… а я люблю их обоих.

    Хелот отставил кубок. Огонек свечи озарял его худое остроносое лицо.

    – Скажите лучше, вы не видели сегодня свою прабабушку?

    – Санту? Да, она промелькнула пару раз, но… почему вы спросили о ней?

    Хелот тихонько подул на свечку, следя за тем, как трепещет огонек.

    – Если бы она была живой, я бы сказал, что обеспокоен ее здоровьем. Не знаю, как это спросить, когда речь идет о призраке.

    – Да, она какая-то вялая… Ничего, оправится. Один раз, еще в прошлом столетии, на нее брызнули святой водой. А эта истеричная дура, моя мамаша, наделала в ней дырок, когда раскрошила гостию и запустила в Санту, стоило той прошелестеть по библиотеке. Бедная моя бабушка всего лишь хотела взять бутылочку токайского. Однако после нападений она всегда восстанавливала силы.

    Хелот погрузился в молчание. Он тянул красное вино, наслаждаясь теплом и радуясь тому, что не нужно сейчас, сию минуту, вставать и идти в морось и сырость по темному раскисшему Ноттингаму за городские ворота. Лес – это завтра. Сегодня – очаг, свеча и тихая беседа.

    – Кем бы вы ни были, сэр, – мрачно сказал Греттир, – кое-кому в Ноттингаме будет вас очень не хватать.

    – Я тоже привязан к вам, сэр, – ответил Хелот. – Но мне нужно еще отдать мои долги Локсли.

    – Это из-за меня, – покаянно прошептал Датчанин.

    Хелот налил вина себе и своему собеседнику и покрутил в ладонях кубок с заметной вмятиной на боку.

    – Поменьше размышляйте о смысле жизни, сэр, – посоветовал он дружески. – И почаще слушайтесь советов Бьенпенсанты. Она вам добра желает.

    – У вас в Лангедоке, – задумчиво сказал юноша, – был такой поэт, сэр Александр Баллок. Прабабушка читала мне его замечательную канцону, написанную от лица пленного рыцаря. Сэр Александр утверждает, что человек в горе и унижении становится как бы ребенком…

    – Это очень верная мысль, – сказал Хелот, оторвавшись от вина. – Странно, что я не слышал стихов сэра Александра.

    – Скажите тогда, почему этот Алькасар не стал ребенком? Почему ни Гарсеран, ни вы не казались ему всемогущими?

    Хелот откинулся к стене, посмотрел на отлично прожаренную индейку, подтекающую жирком. Он хорошо знал, что Алькасар сейчас голоден. И долго еще будет голоден, если он, Хелот, не найдет способ вызволить его.

    – Да, это очень верно, – повторил он.